Мистер и Мисс Магистр - Сиалана Анастасия - Страница 4

Вопросы у меня были. И они рвались наружу вместе с ядом.

По залу пронесся тревожный шепоток. Профессор алхимии, сидевший слева от меня, мрачно буркнул себе под нос: — Снова будут сливать прикладные кафедры в одну уродливую химеру. Бюрократы.

Именно. Угроза висела в воздухе с весны. Если мы не покажем столичным чиновникам железобетонную эффективность, нас перекроят до неузнаваемости.

Поскольку здесь, в этом закрытом зале, не было студентов с их хрупкой психикой, я не стала сдерживать свой врачебный темперамент. Я резко, со скрипом отодвинула стул и встала.

— У меня не вопрос, господин ректор. У меня для вас точный, неутешительный психиатрический диагноз, — отрезала я на весь зал, глядя ему в глаза. — Вы, кажется, бредите наяву. Вы прямо сейчас искусственно сталкиваете лбами две ветви одной, неразделимой системы выживания! Военные и гражданские медики должны работать на поле боя в глухой, монолитной связке, страхуя друг друга, а не рвать друг другу глотки в режиме дешевых петушиных боев за бюджетные крохи!

— Здоровая конкуренция всегда выявляет лучших из лучших, Мелисса, — мягко, ничуть не обидевшись, ответил старик. Моя резкость на педсоветах уже давно никого из коллег не удивляла.

— Конкуренция?! — я повысила голос. — И в чем же конкретно мы с генералом будем соревноваться перед детьми? В том, кто из нас двоих громче кричит на плацу? Или у кого рекламный плакат факультатива нарисован ярче?! Мой курс — это не театральное представление! Это настоящая кровь, грязные бинты, ампутации и утекающее сквозь твои пальцы время человеческой жизни! Это совершенно не то веселое зрелище, на которое студенты массово приходят просто посмотреть ради интереса! Туда приходят пахать до седьмого пота, выворачивая себя наизнанку!

По рядам преподавателей прокатился нервный, сочувствующий шепоток. Я боковым зрением заметила, как Мистер, до этого сидевший неподвижно, чуть повернул голову в мою сторону, оценивая мой выпад.

— Я полностью согласен на условия ректората, — вдруг раздался его голос, мгновенно обрубив все шепотки коллег. Коротко. Емко. По-военному безапелляционно.

Он даже не стал пытаться защищать свою программу или спорить со мной о морали. Он просто холодно и расчетливо принял брошенный вызов.

И вот именно это его ледяное спокойствие взбесило меня больше всего на свете. Он уже мысленно в игре. Он уже заранее считает, что легко победил меня. Просто потому, что наивные, горячие мальчишки-студенты всегда, в ста процентах случаев, массово выберут героическое, красивое размахивание мечом на свежем воздухе, а не мое скучное, нудное и кровавое шитье разорванных кишок в лазарете. Он ставит на популярность.

— Прекрасно, — я со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри меня бурлит и закипает холодная, концентрированная ярость. — В таком случае, тщательно готовьтесь к поражению, магистр Мистер. Я органически, всей душой терпеть не могу выигрывать у тех самоуверенных людей, кто до самого конца не понимает всей серьезности и плачевности своего положения.

***

Через час после этого закрытого заседания ректор, желая закрепить эффект и отрезать нам пути к отступлению, официально созвал в Большой зал уже всю академию, включая студентов.

Большой зал наполнялся гудящей толпой с пугающей, лавинообразной скоростью. Студенты неслись туда с таким диким, животным энтузиазмом, будто вместо объявления о скучных реформах учебного плана им пообещали бесплатную, безлимитную раздачу крепкого заговоренного эля и официальную возможность безнаказанно, с огоньком поджечь здание деканата.

Преподаватели, уже знавшие суть дела, стекались следом с гораздо более постными и озабоченными минами. Но азартный блеск в их глазах был таким ярким, что я, стоя у колонны, сразу начала в уме прикидывать: кто из коллег на кого из нас уже тайно поставил деньги в тотализаторе, и какой именно процент со ставок забирает себе наш ушлый профессор истории в качестве букмекера.

Я медленно шла по центральному проходу к трибуне, и с каждым моим шагом меня медленно, аккуратно и с непередаваемым садистским вкусом начинала разбирать настоящая, холодная профессиональная злость. Та самая рабочая злость, которая обычно кристаллизует мой разум и помогает мне без дрожи в руках зашивать рваные артерии под вражеским обстрелом.

Новый, заносчивый преподаватель, агрессивная боевая подготовка, показательная демонстрация мужской силы прямо под окнами моей стерильной операционной и старый ректор с горящими глазами счастливого кукловода, дергающего за ниточки — всё это в комплекте пахло для меня вовсе не прогрессивной образовательной реформой. Это пахло целенаправленной, хорошо спланированной диверсией против моей и без того расшатанной нервной системы.

— Магистр Вейн, — неожиданно низким басом раздалось прямо над самым моим ухом.

Я вздрогнула от неожиданности. Совсем чуть-чуть, только кончиками пальцев сжала полы мантии, не выдав себя лицом.

Справа от меня идеально, шаг в шаг, подстроившись под мой ритм, шел Мистер. Он не ускорялся, пытаясь меня обогнать, не замедлялся, отставая. Он просто материализовался рядом со мной из толпы, как неотвратимое стихийное бедствие с безупречными, пугающими манерами хищника.

— Магистр Мистер, — ровно, с прохладцей отозвалась я, принципиально не поворачивая к нему головы. — Скажите, вы всегда так бесшумно подкрадываетесь к женщинам сзади, или это ваша сугубо профессиональная, въевшаяся в подкорку привычка опытного охотника на крупную дичь?

— Вам стоит научить своих подопечных студентов-медиков не толпиться в панике у узких дверей, — абсолютно проигнорировал мой язвительный выпад он. Голос у него был ровный, размеренный и безэмоциональный, как пульс у свежего покойника. — В случае реальной боевой эвакуации здания половина из этих детей просто бессмысленно погибнет, в давке на пороге. Исключительно из-за своей элементарной, преступной неорганизованности.

Я остановилась посреди прохода так резко, словно вросла в каменный пол. Шедший сзади меня первокурсник-зевака едва не вписался с разбегу мне в спину, чудом затормозив.

Я медленно повернулась к Ардену, вынужденно глядя на него снизу-вверх — чертов генеральский рост! — и совершенно не скрывая своего крайне недовольного, брезгливого выражения лица. При студентах я не могла позволить себе орать, как в кабинете ректора, но мой шепот был страшнее крика.

— А вам, магистр, стоит для начала научить своих неотесанных дуболомов не орать во всю глотку под открытыми окнами работающего медицинского корпуса! В полевой медицине это называется критической шумовой помехой. А в реальных, боевых условиях, которыми вы тут так любите бравировать — это называется преступной халатностью, ведущей к смерти пациента! У меня там, на столе, шла тончайшая магическая стабилизация нервных узлов... А вы, как назло, именно в этот момент решили устроить на улице соревнование на самый громкий и бессмысленный командирский рык бабуина!

— В условиях настоящей, реальной войны, Вейн, — парировал он, наклонившись ко мне ближе, и его серые глаза на мгновение потемнели, став цвета грозового, штормового неба перед бурей, — идеальной, лабораторной тишины не бывает в принципе. Забудьте об этом. На войне бывает только грязь, кровь, внезапная смерть... И те немногие, кто оказался достаточно быстр, чтобы успеть от неё увернуться.

— В условиях реальной войны, Мистер, — я подалась вперед, понизив голос до змеиного, опасного шепота, так, чтобы слышал только он, — кто-то потом обязательно должен буквально по кускам собирать всё то, что осталось от ваших гениальных, тактических полководческих доводов на поле боя. И этот грязный, неблагодарный «кто-то» в крови — это обычно я и мои люди. Так что не смейте учить меня, как именно мне организовывать то священное пространство, в котором я спасаю чужие разрушенные жизни.

В его потемневших глазах внезапно мелькнуло что-то странное. Непонятное мне. Это было почти похоже на проблеск искреннего уважения к равному противнику. Или на голодный, хищный азарт скучающего карточного игрока, который, перебирая колоду, вдруг неожиданно для себя нашел достойную, сильную карту для сложной партии.