Лиззи: укротительница симулянтов и Германа Великолепного (СИ) - Придакова Ольга - Страница 2

Всем своим видом демонстрируя крайнюю степень уныния и обиды, с трагичным выражением лица Сигизмунд прижимал к груди маленькую серебряную ложечку.

— Ох… — выдал он очередной стон, заслышав приближающиеся шаги и даже не удосужившись открыть глаза, скривился. — Фу-у-у! Если это ты, Лиза, то почему от тебя так подозрительно разит псиной и строительной пылью? Ты опять возилась со своим ненаглядным Брэдли, пока твой благоверный испускал дух от голодной смерти? Где ты прохлаждалась?

Граф приоткрыл один глаз, чтобы убедиться, что обвинение вызвало привычную картину паники благоверной — испуганно вздрогнувшую и засуетившуюся жену, которая тут же бросится вымаливать прощение за задержку обеда. А следом — звон колокольчика и появление служанки с подносом аппетитно пахнущей, запеченной с гречневой кашей румяной курицы.

Но жена не суетилась. Жена стояла в двух шагах от кресла, скрестив руки на груди, с таким непроницаемым и ледяным выражением лица, от которого у любого местного судьи задергался бы глаз и он начал заикаться от страха.

— С голода он умирает, надо же, — произнесла Лиззи насмешливым голосом, в котором не было ни грамма положенной по рангу всепрощающей нежности. — С твоей физиономией, Мундя, только в софитах рекламироваться, а не еду переводить с таким скорбным лицом. Ну-ка, пациент, отставить капризы. Мужик ты или где? Симуляцию симптомов я зафиксировала, амбулаторную карту мысленно завела. Рассказывай, больной, с каких пор у нас отсутствие рябчиков приравнивается к терминальной стадии голодания?

Сигизмунд подавился воздухом. Ложечка скатилась с груди и звякнула о подлокотник.

Он резко распахнул оба глаза, уставившись на жену так, будто перед ним вместо тихой, кроткой Лизы материализовался взбешенный грифон. Граф даже приподнялся на локте, забыв про «терминальную стадию голодания», и резко втянул ноздрями воздух.

— Что… прости? — выдавил он, ошарашенно таращась на нее. — К-какая… к-карта? К-какая симуляция? Ты о чем вообще, Лиза?

Он подозрительно прищурился, с опаской оглядывая ее с ног до головы — от пыльных туфель, выглядывающих из-под домашнего серого платья, до сбившихся рыжих волос, темного, очень похожего на кровь пятна на кружеве воротника и возмутительно спокойного лица супруги — в её взгляде не было и следа прежнего собачьего обожания.

— Погоди-ка… — граф судорожно сглотнул, прижимая ладонь к груди уже не для красоты, а потому что сердце от такого внезапного стресса и правда заколотилось как бешеное. — Ты где набралась этих мудреных ругательств? «Что это за софиты»? Кого обозвала «Ам-була-торной»? «Терми.. что?» Ты… ты не Лиззи! Признавайся, ведьма, куда дела мою жену?!

Взгляд мужчины стал обжигающим в прямом смысле. Он даже приподнялся в кресле, упершись ладонями в подлокотники, чтобы… что?

Времени на раздумье не осталось. Она потом узнает, как тут относятся к попаданцам, а сейчас нужно было срочно брать ситуацию в свои руки.

Собрав волю в кулак, Лиза презрительно фыркнула, глядя на перепуганного, но очень опасного аристократа, и шагнула ближе.

— Совсем рассудок от безделья потерял, Мундя, — сурово чеканя каждое слово, оборвала она его, гася и панику, и подозрение. — Какая ведьма? Родную, венчанную в храме, жену не узнаешь? Это у тебя от лени и принятия пищи лежа в кресле в голове всё встало набекрень! Расклеился тут, барышня кисейная — возомнил невесть что.

Граф от такого бесцеремонного обращения даже рот приоткрыл, окончательно забыв, что в позе хищника перед броском изображать смертельно больного не положено.

— Чего?.. Кто кисейная барышня? — возмутился он, вытаравщись на Лизу. — Я при смерти, женщина! У меня душа из тела рвется! А ты… Бессердечная! И, что это за обращение: «Мундя»? Прошу, не называй меня мерзкой собачьей кличкой!

— Ну, что ты, дорогой, разве я могу оскорблять тебя? Мундя, это ласково, от Сигизмунд. — Лиза растянула рот в язвительной улыбке, а после рявкнула так, что сидевший у её ног ньюфаундленд испуганно вскинул голову. — А из тела у тебя рвется только желание дальше паразитировать на моем горбу. Хватит прохлаждаться, муженек. Через пять минут подъем. Начнем оздоровительную терапию с генеральной уборки замка. И попробуй только сказать, что у тебя нет сил, ты болен и, вообще, лапки! Пожалеешь, обещаю! Травяная клизма и не таких с постели поднимала.

Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов и взметнув подол юбки так, что стали видны аккуратные лодыжки в шёлковых чулках, Лиззи направилась к выходу из гостиной, на ходу засучивая рукава потрепанного платья. Но успела сделать лишь пару шагов, как в спину ей влетел потрясенный, растерявший всю напускную театральность возглас мужа:

— Твоя голова…

Она бросила на него через плечо тяжелый взгляд. Заметил. Хмыкнула, представив, как выглядит её затылок: на фоне бледной шеи и кружевного воротника темное, запекшееся пятно и спутанные, слипшиеся от крови пряди волос. Не удивительно, что граф так всполошился. В отличие от его мнимой язвы, рана у жены самая настоящая, свежая и пугающе серьезная.

— Лиза… погоди, — уже совсем другим, сбивающимся тоном пробормотал он, неуклюже заерзав в кресле и попытавшись выпростать ноги из-под пледа. В его глазах вместо прежнего высокомерного раздражения мелькнуло искреннее, неподдельное замешательство.

— Ты… ты же вся в крови. Что случилось? Кто тебя… Нужно позвать лекаря.

Она на секунду замерла, опустив руки. В неожиданной тревоге мужа не было фальши — только глухой, искренний за неё испуг. Где-то на дне чужих воспоминаний шевельнулось забытое тепло: а ведь этот ленивый паразит действительно умел не только жаловаться. Сердце против воли трепыхнулось и сжалось в маленький щемящий комочек.

«Ишь ты, переживает», — промелькнула в голове уже ее собственная, медицински трезвая, но подозрительно потеплевшая мысль .

Впрочем, неожиданно растроганная старшая медсестра тут же взяла себя в руки, смахнув наваждение. Вокруг была разруха, а не курорт. Напустив на себя прежний строгий вид, она ответила немного резче, чем ей хотелось бы:

— Потолок, дорогой. Карниз прогнил насквозь от твоего уныния. Меня приложило штукатуркой. Как видишь, жива. Так что в планы на день добавляется еще и ревизия перекрытий, а пока — марш в уборную за шваброй, дорогой граф!

Глава 3

Сигизмунд ошарашенно смотрел на пустой дверной проем, куда только что скрылась графиня, чувствуя, как привычный мир трещит по швам.

Его уютная, обжитая в последние месяцы вселенная, где он в одиночестве постигал смысл бытия, рушилась на глазах. Кроткая, тихая жена не просто сменила тон — от нее веяло такой непробиваемой уверенностью, что спорить с женщиной сейчас казалось опаснее, чем встретить лесного тролля. А это жуткое пятно на затылке… Кровь. Настоящая, липкая кровь, от которой нормальной леди сразу становится дурно, на его робкую и слабую Лиззи не произвело ни малейшего впечатления! Она отмахнулась от раны как от простой царапины!

«Наверное, у неё просто шок. Так бывает. Он знает это по себе. Карниз тяжёлый, потолки высокие, а паркет дубовый, твёрдый. Вот и ударилась головой, бедняжка, — лихорадочно уговаривал себя граф, неуклюже выпутывая ноги из тяжелого пледа и морщась от почти забытой необходимости что-то делать самому. — Лёгкое помешательство на фоне травмы. Каменный обломок прилетел, рассудок и повредился. Надо потерпеть. Быть снисходительнее. К юродивым и боги благосклонны, негоже нам вставать поперёк…»

С превеликим трудом выдрав свое изнеженное аристократическое тело из любимого кресла, Сигизмунд состряпал трагическое выражение лица, словно его невинно осужденного отправляли на каторгу, и поплелся вслед за новоявленной надзирательницей, не забывая издавать скорбные вздохи. В его душе ещё теплилась надежда, что жена быстро оправится от удара и станет прежней милой, любящей и кроткой супругой. Кроткой особенно.

Однако в коридоре его ждало новое потрясение: посреди сквозняков и многовековой пыли перед его глазами развернулась настоящая масштабная боевая операция. Лиза, балансируя на одной ноге на скрипучем, расшатанном стуле с высокой спинкой, самозабвенно сражалась с окном. Точнее, с тем безобразием, что некогда было парадными бархатными портьерами. Теперь же с карниза свисали гигантские, мохнатые серые колтуны паутины, покрытые тонким налетом пыли, которые при малейшем движении воздуха раскачивались, словно декорации к ужасным постановкам лицедеев.