Лиззи: укротительница симулянтов и Германа Великолепного (СИ) - Придакова Ольга - Страница 1

Елизавета Васильевна Березовская, отдавшая тридцать лет ночным дежурствам, капельницам и битве за фонды санатория «Светлый путь», умерла от банального инфаркта прямо в ординаторской, за полчаса до окончания смены.

А началось всё с того, что профурсетка Валька, без году неделя работающая секретаршей у Главного, похвасталась путевкой на Золотой Песок Болгарии. Мол, Вадик подмахнул заявление не глядя.

Вадик? Вадим Семёнович, главный врач санатория и тот, кого она вознесла на пьедестал администратора от Бога, повёлся на ноги от ушей и силиконовые сиськи?

Это стало последней каплей. Нет, к престарелому сластолюбцу претензий не было. Пусть пускает слюни на кого хочет. Но путевка?!

Лиза решительно направилась в административный корпус, пылая праведным гневом. С её комплекцией под сто килограммов влететь пушечным ядром в кабинет Главного, едва не снеся дверь, не составило большого труда. А дальше — битва, в которой она наконец-то одержала победу.

Из кабинета она уже выплывала лебедушкой, покачивая круглыми боками и прижимая к груди вожделенную путевку с подписанным заявлением на отпуск.

До рокового инфаркта оставалось пятнадцать минут, но Лиза об этом не знала. Она уже вся была в мечтах. Там, где ярко светит солнце, где лёгкий морской ветерок лениво играет с её волосами, где нет ни клизм, ни травяных коктейлей, ни брюзжания дряхлых пациентов.

Вернувшись в ординаторскую, старшая медсестра санатория “Светлый путь” успела лишь положить на стол выбитую кровью и потом путевку, как грудь прострелило нестерпимой болью, от которой очередной вдох комом встал в горле. В глазах потемнело, тело обмякло, ноги подкосились и женщина рухнула на дежурный диванчик срубленным деревом.

Говорят, умирающему кажется, что он летит в некоем тоннеле, в конце которого виден свет. Елизавете Васильевне же виделось ласковое солнце, слепящий курортный блеск, соленый бриз и блаженная прохлада. Ей снилось, что лежит она на надувном матрасе прямо посреди лазурных волн, лениво опуская пальцы в теплую воду и слушая мерный плеск прибоя. Чувствует, как уходит наконец эта бесконечная усталость, даря покой и негу.

Чувствует? Чувствует… Как кто-то тяжело и влажно дышит ей прямо в ухо, а по лицу настойчиво елозит что-то крупное, шершавое и очень мокрое. Совсем не морские брызги.

Елизавета Васильевна застонала и попыталась отпихнуть наглеца мешавшего пребывать в нирване. Пробормотав сквозь ускользающее видение про «проклятых бродячих собак на пляже», она с трудом разлепила веки и наткнулась взглядом на лохматую морду огромного пса, самозабвенно вылизывающего её лицо.

— Тьфу ты, зараза! — хрипло откашлялась Елизавета, отворачивая голову от усердного розового языка и руками упираясь в длинную черную шерсть на груди монструозного собакена. — Пшёл вон, псина! Кто позволил пройти на территорию санатория с животным? — рявкнула она. Вернее попыталась рявкнуть хорошо поставленным командирским голосом, выработанным на посту старшей медсестры, но сознание буксовало. Картинка немного двоилась и с её голосом было что-то не так. Елизавета Васильевна никак не могла взять в толк, в чем дело. Голос звенел — молодой и непривычно чистый, без знакомой хрипотцы курильщика со стажем. Да и вскинутые к лицу руки порадовать глаз не могли — никаких привычных мозолей и следов работы, лишь чужие тонкие запястья и изнеженные кисти. Куда подевались ее родные, искалеченные артритом суставы?

Пока размышляла, собирая растекшиеся мозги в кучку и разглядывая аккуратный маникюр, собака, увидев, что хозяйка очнулась, радостно завиляла хвостом, села рядом и пару раз оглушительно гавкнула. На её животном языке это означало: «Я рада, что ты жива. Чего разлеглась? Вставай!»

Лиза поморщилась. Лай пса отдался в висках пульсирующей болью, к тому же в районе затылка явственно ощущалась сырость и липкость. Она сунула туда руку и заторможенно поднесла её вплотную к глазам. Кровь… Следующей вялой мыслью было: «Видать, знатно приложилась при падении».

Кое-как приподнявшись на локтях, старшая медсестра Березовская обвела помещение взглядом и, каждый раз, натыкаясь на новый предмет, глаза женщины все больше становились похожими на блюдца.

Вместо слепящего южного солнца, или на худой конец — ординаторской, на нее смотрел готический сводчатый потолок с повисшей в углах паутиной. Вместо шелковистого песка или линолеума, пахнущего хлоркой, под спиной обнаружился жесткий, усыпанный осколками штукатурки и обломками прогнившей балки пол.

Елизавета помотала головой, пытаясь избавиться от галлюцинаций. Зря. Её знатно замутило, в черепной коробке что-то щёлкнуло, откуда-то со дна сознания поднялась муть из калейдоскопа образов — и память обрушилась на неё лавиной чужих воспоминаний.

Молодая женщина с тихим, уступчивым характером — графиня Елизавета Беспардонская — спешит по хозяйственным делам… Под ногами путается любимый ньюфаундленд…Женщина чем-то расстроена... Она наклоняется, чтобы погладить по голове пса, под потолком слышится треск… следом удар по затылку… И темнота… Графиня того… Умерла?

Шоковая терапия говорят полезна, чтобы перезапустить мозг, но неужели вот это всё — теперь её новая жизнь? — пронеслось в голове, пока перед глазами мелькали картинки с запустением и разрухой: без твердой мужской руки богатое и сытое графство постепенно приходит в упадок, а пущенное на самотек поместье трещит по швам. Муж-симулянт залег в кресло с мнимой язвой и переложил на хрупкие плечи жены заботу о хозяйстве. Этой тихоне?

Память услужливо подсовывает всё новые факты, и Елизавета Васильевна медленно закипает от злости: они все здесь охренели? Все до единого! Потому что мягко характерную графиню никто ни в грош не ставил: слуги откровенно саботировали приказы, управляющий безбожно врал и подворовывал, крестьяне едва ли не в открытую игнорировали налоги, а дом разваливался без капитального ремонта. И, как результат — свежая трещина в потолке над головой, откуда пару минут назад шумно и триумфально рухнул здоровенный кусок штукатурки из прогнившего карниза, окончательно решивший судьбу молодой аристократки.

Елизавета Васильевна (теперь уже Лиззи) медленно поднялась с пола. Пес вскочил следом, закружил вокруг хозяйки, бурно выражая свою радость и дважды гавкнул, выказывая нетерпение. Где-то из глубины замка тут же донесся надрывный, театральный стон:

— Ох… умираю… Сердце вещует скорый конец… Позовите душеприказчика, жизнь моя висит на волоске…

Тряхнув головой, словно желая избавиться от груза многочисленных вопросов — разбираться, кому было нужно переселение душ и куда она попала — Лиззи хрустнула суставами пальцев с абсолютно профессиональной привычкой старшей медсестры. В мозгу отчетливо щелкнуло: диагноз ясен, пациент нагло врет, и впереди — непочатый край работы.

Глава 2

Она отправилась на звуки этого стонущего концерта уверенной поступью человека, который тридцать лет строил по струночке капризных отдыхающих и строптивый младший медперсонал. Пес семенил рядом, радостно повиливая хвостом, то и дело норовя ткнуться мокрым носом в подол ее потрепанного платья. Память помогала ориентироваться в пространстве и от вестибюля, где почила прежняя хозяйка тела, до общей гостиной Лиззи добралась быстро и без проблем.

Резная двухстворчатая дверь, от былой красоты которой не осталось и следа, была слегка приоткрыта. Лиззи тихонько толкнула скрипнувшую половину, вошла в комнату и цепким профессиональным взглядом охватила разом все убранство, включая хозяина дома. Оценила поднятием аристократичной брови открывшийся весьма колоритный вид: на затертом гобелене некогда роскошного кресла у полупустого камина полулежал ОН. Её муж. Сигизмунд Беспардонский. На молодом, примечательно красивом, но совершенно избалованном лице графа красовалась печать вселенской скорби. Изнеженные черты, правильный профиль, густые темные волосы — этот красавец сейчас выглядел так, словно сошел с холста летописца эпохи в момент глубочайшего экзистенциального кризиса. На нём красовался некогда яркий, а ныне засаленный на локтях бархатный халат, сползший с точеного, но явно давно не видевшего физического труда плеча.