Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 97

Тогда за рекой выстрелила берданка.

За ней вторая, третья, потом сразу несколько. В кустах на бугре затрещало часто и вразнобой, будто там залегла рота и палила, не жалея патронов. Над ивняком одно за другим поднимались белые облака и медленно ползли по склону бугра.

Уцелевшие японцы легли к реке лицом. Офицер соскочил с лошади, присел за двуколкой и показал саблей за реку. Пехота открыла огонь по дыму. На бугре полетели срезанные ветки.

Наших выстрелов я не слышал вовсе. Если трубы и хлопали, их хлопки пропадали в этом треске. Офицер качнулся и сел на дорогу. Унтер, привставший на колено, чтобы кричать на своих, ткнулся лицом в колесо. Японцы у реки падали по одному. Те, кто лежал рядом, смотрели не на склон, а за реку, на дым, и стреляли туда.

Человек десять поднялись и побежали к броду, чтобы перейти на тот берег и взять бугор. До воды не добежал никто.

Передняя двуколка горела.

Отчего она загорелась, я не видел. Циновки на ней вспыхнули разом, и огонь пошел по веревкам. Лошадь билась в оглоблях и тащила горящую двуколку на соседнюю. Обозный бросил узду и побежал. В ящиках под циновками затрещало, сначала редко, потом все чаще. Патроны.

Быков приподнял голову.

— Сейчас, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Грохнуло так, что меня вдавило в землю. Сверху посыпались хвоя, сучья и комья земли, и что-то тяжелое прошуршало по бамбуку левее. Когда я поднял голову, на месте передних двуколок стоял дым, черно-желтый, и поднимался все выше, над рекой, над бугром, выше сопки за ним. Потом рвануло еще раз, слабее, и еще. По дороге катилось горящее колесо.

Японцы бежали от огня, кто назад вдоль дороги, кто в воду. Лошади рвались из оглобель. Одна двуколка опрокинулась в реку, и течение потащило ее, переворачивая. Пылающие клочья циновок летели на соседние повозки.

Быков сунул свисток в рот и свистнул два раза.

На склоне разом ударили берданки. Теперь их дым уже ничего не значил. Японцы, лежавшие у реки, вскочили и побежали назад, к повороту, бросая винтовки. Из дыма у брода выскочили двое конных и поскакали туда же, по воде, мимо колонны. Не доскакали.

Быков еще раз коротко свистнул. Вниз, к повозкам, побежали люди Лагутина.

В хвосте колонны, у поворота, кто-то закричал: «Пленные, ложись!» Голос был Ракитина. Пленные разом легли на дорогу, все пятеро. Японец, который шел за ними, вскинул винтовку, но выстрелить не успел.

Первого раненого принесли с левого края, где склон спускался к самой дороге. Молодой дружинник держался за щеку, и между пальцами у него текло. Я пошел за ним в лог.

Щепа сидела в щеке под скулой, серая, с обломанным концом. Я обтер кожу спиртом, взялся пинцетом у самого края и потянул. Щепа вышла целиком, длиной с пол пальца. Рану я промыл кипяченой водой, края смазал зеленкой и закрыл марлей на пластыре.

— Глаз цел? — спросил он.

— Цел. И щека не насквозь.

Наверху стрельба шла на убыль. Изредка хлопали японские винтовки, все дальше, со стороны поворота. Внизу ржали лошади, и кто-то орал на них по-русски, длинно и с чувством. Дым над гребнем стоял такой, что в Галкине его видели не хуже нас.

Второго привели под руки. Евсеич, тот самый, что в Найбучи спрашивал Быкова про табак, нес перед собой руки ладонями вверх. Обе ладони были красные, в пузырях. На правой пузырь лопнул, и кожа висела лоскутом.

— Двуколку из огня тащил, — сказал тот, что его привел. — Колесо горит, а он за оглоблю. Мы ему кричим, а он тащит.

Я отвел Евсеича к ручью, посадил на камень и велел держать руки в воде, пока не позову.

Третьим пришел Антипов, на своих ногах, но больше на одной. Когда бежал к повозкам, подвернул ногу на кочке. Щиколотка припухла, но кость под пальцами была цела. Я примотал стопу восьмеркой и велел идти с повозками, держась за борт.

Потом Курочкин привел бывших пленных.

Пятеро сели у брезента в ряд, прямо на землю. Руки у всех были в красных полосах от веревки, у одного запястья стерты до мяса. Солдат в шинели оказался рядовым резервного батальона, остальные были дружинники. Взяли их под Владимировкой на второй день после высадки, когда они отстали от своих и сели у дороги передохнуть.

Дружинник с повязкой стянул ее сам, пока я мыл руки. Японская косынка, сложенная и завязанная как положено. Под ней над ухом шла рана в два пальца, чистая, края подсохли, без красноты. Кость под раной на ощупь была цела. Он сказал, что ударили прикладом, когда брали.

— Перевязали хорошо, — сказал он. — А кормили через день. Но не били.

— Много есть им не давать, — сказал я Пахомычу. — Сухарь размочить, кипятку с сахаром. Если сразу наедятся, к вечеру будут кататься с животами.

Пахомыч кивнул и полез в мешок за сухарями. Стертые запястья я промыл и смазал зеленкой. Солдат в шинели засмеялся без всякой причины, тихо, и долго не мог остановиться. Никто ему не мешал.

Евсеича я забрал от ручья последним. Целые пузыри трогать не стал, лопнувший лоскут срезал ножницами. Мазь положил тонко, по марле, и забинтовал каждую ладонь отдельно, рыхло, чтобы шевелились пальцы.

— Ложку удержишь, — сказал я. — Винтовку — пока нет.

— Винтовку и не надо. Табаку бы.

Быков дал мне на дорогу десять минут.

У брода и там, где горели передние двуколки, все еще поднимался дым. На месте самого сильного взрыва в дороге осталась яма, и в нее уже затекала вода из реки. Катушки с проводом лежали в канаве, черные, проволока на них спеклась. Пять двуколок сгорели вместе с грузом, от двух остались колеса и щепа. Остальные люди Лагутина одну за другой уводили на лесную дорогу. Сам Лагутин бегал вдоль них, хватал лошадей под уздцы и ругался.

Японцы лежали по всей дороге и у воды. Живых среди них я нашел четверых. Двое умирали, и помочь им я ничем не мог. Третьему картечь перебила голень, четвертому прошла плечо. Голень я перетянул жгутом и сунул под жгут записку со временем. Цифры они прочтут. Плечо забинтовал. Обоих оттащили к обочине, на видное место. Свои подберут их скоро. На такой дым они придут.

Ракитин стоял у двуколки и через Сирому разговаривал с японским обозным, которого вытащили из-под колеса. Обозный был цел и все время кланялся.

— Без этого обоза в долину они не пойдут, — сказал Ракитин, увидев меня. — Не завтра, во всяком случае.

Двуколку, которую Евсеич тащил из огня, я догнал уже на лесной дороге. Борт у нее обгорел, циновка тоже, а ящики уцелели. В одном лежали японские перевязочные пакеты, в другом марля и вата, в третьем жестяные коробки с черными пилюлями. Я открыл одну и понюхал. Креозот. Такие пилюли японские санитары давали своим от поноса. Выходило, что Евсеич сжег себе ладони за перевязку и пилюли от поноса. Про пилюли я решил ему пока не говорить.

На соседних двуколках оказались рис в кулях, ящики с теми самыми пресными японскими сухарями, мясные консервы и бочонок японской рисовой водки.

Долгий свисток раздался, когда я дошел до середины колонны.

В логу Пахомыч уже увязал брезент, а пленные стояли с носилками, на которые некого было класть. Уходили десятками, каждый своей тропой. Мы пошли лесной дорогой, за повозками. Дым за спиной был виден сквозь деревья еще с версту.

Мокеев со стариками догнал повозки, когда мы отошли версты на две. Реку они перешли выше брода и вымокли по грудь. У одного рукав был в крови выше локтя. Японцы стреляли по дыму и одного все-таки зацепили. Пуля прошла вскользь, по мякоти, и оставила борозду в палец длиной. Я промыл ее прямо на ходу, из чайника, смазал края зеленкой и забинтовал. Сам он все это время шагал рядом с повозкой и рассказывал Мокееву, что японцы целый час стреляли в его берданку и ни разу в нее не попали.

Быков шел у головной двуколки. Когда я его догнал, он спросил:

— Сколько у нас раненых, доктор?

— Четверо. Все легкие. И пятеро пленных, наших.

— А японцев?

— Японцев я не считал. Двоих перевязал.

Быков кивнул. Стрижак, чуть прихрамывая, догнал нас, поддел ножом крышку ящика на ближней двуколке, вытащил пачку японских патронов и кинул Быкову.