Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 96

Разведка вернулась во втором часу ночи. Быков, похоже, не ложился вовсе. В яме у шалаша горел небольшой огонь, и вокруг него сели все, кто был на совете.

— Повозок двадцать, — сказал Курочкин. — Может, двадцать две, у крайних изб темно. Двуколки ихние, в одну лошадь.

— Что везут?

— Ящики длинные, тяжелые, с повозок их по двое снимали. Мешки.

— В мешках рис, — сказал Сирома. — И катушки с проволокой, большие. Шесты.

— Провод, — сказал Ракитин. — Телеграф тянуть собираются.

— Охранение какое?

— Пеших с сотню, — сказал Мальцев. — Может, чуть меньше. Конных два десятка, коновязь у них за околицей. Костров двенадцать, у каждого человек по восемь.

— Сами считали? — спросил Ракитин.

— Сами, ваше высокоблагородие. Два раза, с двух концов. Сошлось.

— Часовые?

— У повозок двое, у коновязи один. На дороге к Галкину секрет, трое. Спят крепко. Умаялись за день.

Мальцев помолчал и полез в карман за своим клубком из бинта.

— И еще. Наших ведут. Пленных.

— Сколько?

— Пятеро. У сарая сидят, на одной веревке. Один с головой перевязанной. При них японец с ружьем, этот не спит.

— Откуда они? — спросил Ракитин.

— Не спрашивали. Не до разговоров было. Один в шинели, солдат. Остальные в халатах, дружинники.

— Вот они, твои обозные, — сказал Быков старшему разъезда. Тот развел руками.

— Перевязанный сидел сам? — спросил я.

— Сам. К стене не валился. Японцы ему воды давали.

Значит, череп у него, скорее всего, цел. С проломом он не прошел бы за день столько верст. А пятеро своих в хвосте колонны значили, что по хвосту бить нельзя.

Сирома все это время сидел на корточках у огня.

— Японцы говорили, утром на Галкино, — сказал он. — Рано. Ругались, что дорога плохая, броды. Пленных на бродах повозки толкать заставят.

Быков разгреб палкой золу на краю ямы и нарисовал на земле дорогу.

— Здесь Романовское. Здесь Галкино. Посередине, верстах в четырех от Романовского, дорога спускается к реке и с полверсты идет по самому берегу. С одной стороны вода, с другой склон, крутой, в лесу. За рекой ивняк и бугор в кустах. Брод в конце, где дорога снова поднимается. Я это место в мае ходил смотреть. Думал, пригодится.

— Склон наш, — сказал Стрижак.

— Склон наш. Конных пропускаем к броду. Мины на конных и на пеших. Повозки не трогать. Повозки мне нужны целые, и лошади при них тоже.

Сапер у входа переглянулся с Буровым.

— Поставить успеем, — сказал он, — если выйти сейчас.

— Выйдем сейчас. Сколько возьмешь, Ерохин?

Ерохин назвал число. Буров прибавил свои. Где какую ставить, они решали уже между собой. Я не вмешивался: у меня были свои ящики.

— Бьют одни бездымные, — продолжал Быков. — Трубы подъесаула, мои прицелы, японские винтовки. Первыми офицера, унтеров и конных. Обозных потом, если побегут. Берданки молчат. Кто выстрелит из берданки без моего свистка, будет до зимы стоять при котлах.

Стрижак слушал, кивал и тер колено. Потом сказал:

— А вот что, Василий Петрович. Японец стрельбу слышать привык. Пускай слышит. Только не там, где мы.

Быков посмотрел на него.

— На тот бугор поставим берданок пяток, на колышках, — сказал Стрижак. — К спуску веревку. Дергать будут твои старики, из-за бугра. А по кустам развесим патроны на шнуре, чтоб трещали сами, вразнобой. Грохоту будет как от роты, и дыму тоже. Японец решит, что мы за рекой, и ляжет к реке лицом. А мы у него за спиной.

Затея была в духе Стрижака: шумная, нахальная и дешевая.

— Шнур есть, — сказал Ерохин. — Немного, правда.

— Патронов мне жалко, — сказал Быков.

— Сотню отдашь, тысячу возьмешь. Японских. С винтовками впридачу.

Быков помолчал, разглядывая свою дорогу на земле.

— Мокеев. Возьмешь троих стариков, из тех, что служили. Берданки дадут самые плохие. Патроны собрать с десятков, с каждого по пять. Как начнется, дергаете, пока японцы отвечают, а потом уходите бугром. К броду не соваться.

— Слушаюсь.

— Сколько у нас времени? — спросил Стрижак.

— Что идет за обозом, мы не знаем. Дым будет видно верст за десять. Даю полчаса. Через полчаса свистну долго, и уходим десятками, каждый своей тропой. Как учились.

Он повернулся ко мне.

— Доктор. Где вам пункт?

— Поближе. Не за версту.

— За гребнем лог, шагов сто от края. Сверху его не видно, пули туда разве что на излете. Носилки при вас, Пахомыч при вас. Огня не будет.

Значит, инструмент кипятить сейчас, в лагере, и нести завернутым. Воду тоже.

Быков затоптал угли сапогом.

— Через полчаса выходим. Ерохин, Буров, вы раньше.

Двигались без огня, по тропе вдоль ключа, потом через гриву напрямую. Быков шел первым и ни разу не остановился свериться. Ерохин с Буровым ушли вперед с вьючной лошадью, и, когда мы вышли к месту, их уже не было видно. Казаки Стрижака перешли реку выше брода и долго возились на бугре в кустах. Вернулись они мокрые по грудь. Мокеев со стариками остался там.

К рассвету все лежали по местам.

Склон над дорогой оказался круче, чем на рисунке в золе. Пихта, ель, кривые каменные березы, а под ними бамбук, местами по плечо. Внизу, шагах в сорока, шла дорога, и сразу за ней река, бурая после дождей, быстрая, с пеной у камней. За рекой поднимался ивняк, за ивняком бугор. Мокеева со стариками там видно не было, и так и полагалось.

Пункт устроили в логу за гребнем. Инструмент я прокипятил ночью в лагерном котле и завернул в вываренное полотенце. Теперь он лежал на брезенте вместе с бинтами и банками. Кипяченую воду Пахомыч принес в двух чайниках и в бидоне. Носилок было четыре пары.

До первого выстрела Быков разрешил мне лежать наверху, рядом с ним. Отсюда видно было дорогу от поворота до брода и всех, кто лежал на склоне.

Солдат среди них почти не было. Бывшие каторжные, поселенцы, охотники с речек. Одних я помнил по Найбучи, других видел впервые. Шалыгин устроился за пихтой с японской винтовкой и жевал травинку. Русалка на тыле его кисти так и осталась с талией: рубец прошел ей поперек живота, белый и тонкий. У пожилого дружинника ниже по склону из-под задравшейся штанины виднелся блестящий след от кандалов. Он шевелил губами, то ли молился, то ли считал. Сивков уткнулся щекой в приклад и казался спящим. Когда по руке у него пополз муравей, он стряхнул его, не поднимая головы.

Никто не курил, не шептался и не вертелся. Антипов попробовал что-то сказать соседу, Быков посмотрел на него, и Антипов замолчал.

Гнус лез в глаза, а махать руками было нельзя. Роса с бамбука за первые полчаса промочила меня до пояса.

Конные показались в начале девятого.

Они вышли из-за поворота рысью, по двое, с карабинами за спиной. Двое передних ехали шагах в пятидесяти впереди и смотрели по сторонам, больше за реку, чем на склон. Лошади у них были мелкие, мохнатые. Одна на ходу укусила соседнюю за шею, и всадник ударил ее кулаком между ушей. Я насчитал девятнадцать.

Конные прошли под нами и ушли к броду. На склоне никто не шевельнулся.

Минут через десять из-за поворота показалась первая двуколка.

Высокие колеса, короткий кузов, груз под соломенными циновками, перетянутыми веревкой. Лошадь вел под уздцы обозный солдат. За первой шла вторая, за ней третья. По обе стороны дороги шла пехота, по одному, шагах в десяти друг от друга, с винтовками на ремне. Шли устало и смотрели больше под ноги. В середине колонны ехал верхом офицер.

Двуколки втягивались под склон одна за другой. На шестнадцатой я сбился. Последних закрывал поворот.

В хвосте, за последней двуколкой, шли люди без винтовок, связанные одной веревкой. Пятеро. Передний был в солдатской шинели, у второго белела на голове повязка. За ними шли двое японцев.

Быков лежал рядом и смотрел вниз, на офицера. Свисток он держал в кулаке.

Первая мина рванула впереди, у брода, там, куда ушли конные.

Звук ударил по ушам и пошел эхом по сопкам. У брода поднялся столб воды и дыма. Из него вырвалась лошадь без всадника и понеслась по воде, поднимая брызги. Следом ударило у головы колонны, потом в середине, у пехоты. По дороге хлестнуло картечью. Японцы, шедшие по краю, повалились, кто на дорогу, кто под колеса. Двуколки встали. Лошадь передней поднялась на дыбы, и обозный повис у нее на узде.