Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 95

— Израсходовано?

— На одного человека.

— Жив?

— Пока жив.

Стерлигов записал и это. Я расписался там, где он еще позавчера оставил для меня место.

Мазь мы отрыли у ручья, под лиственницей с зарубкой, и половину банок я оставил Баронову. Перевязку из складского ящика он отдал мне без всякой описи.

Арцишевский вышел с нами к коновязи и каждому пожал руку. Стрижаку последнему.

— Казаков ваших я так и не раздал, подъесаул. Смотрите, чтобы Быков не раздал.

— Не раздаст, господин полковник. Я не дамся.

Арцишевский кивнул и повернулся к Стерлигову спросить про сухари. Для него мы уже уехали.

Без телег мы шли быстрее, чем с обозом. Вьючных было пять: на одной короба Бурова, на другой моя медицина, на остальных сухари, овес и патроны. Первый день Лагутин вел нас по знакомой дороге, а на второй к полудню свернул в лес.

— Дальше по дороге нельзя, — сказал он. — Там Владимировка.

Владимировку мы разглядели с гребня в бинокль Ракитина. Рядами стояли палатки, у церкви дымили кухни, по улице тянулись подводы. На выезде к Галкину, у моста, стоял пост. Японцы сидели на всех дорогах, которые там сходились, и обходить их пришлось сопками, по верховьям ключей.

На подъемах лошадей вели в поводу. Вьюки сползали, их перетягивали, и через версту они сползали снова. Костров не жгли, обходились сухарями и ночевали в распадках, не расседлывая лошадей. К концу второго дня Стрижак садился в седло с камня и делал вид, что так ему удобнее.

На третий день Лагутин остановился на перевале и долго смотрел вниз.

— Дальше я не ходил, ваше высокоблагородие. Слыхать слыхал, а сам не ходил.

Стрижак достал японский компас, снятый у ручья с убитого офицера, подождал, пока стрелка успокоится, и до вечера вел по нему. Офицер снимал этим компасом тропу для своего батальона. Теперь он вел нас к Быкову.

Окликнули нас на четвертый день, в распадке, верстах в пяти от Отрадного.

— Стой! С коней долой! Руки!

Кричали сверху, с обоих склонов сразу. Над краем осыпи показались стволы берданок. Я насчитал шесть и бросил.

Стрижак поднял руку, и все встали.

— Свои! Подъесаул Стрижак, со мной доктор Дмитриев. К капитану Быкову!

— «Свои» — все так кричат, — проворчали сверху. — Позавчера у Романовского японский разъезд проводника вел, из наших поселенцев. Тоже кричал, что свой. Разведка вы японская, вот вы кто.

— Погоны видишь? — крикнул Стрижак.

— Погоны и с мертвого снять можно. А у того что за седлом?

Один из стволов повернулся к Тихону. Из-за седла у него торчала рукоять японской сабли.

— Трофей, — сказал Тихон.

— Вот и мы трофей возьмем, если что.

Ракитин тронул коня на шаг вперед.

— Позовите старшего, будьте добры. Мы подождем.

— Подождете, ваше высокоблагородие, куда вы денетесь. Слезай, кому сказано!

Мы слезли. Стрижак перекидывал правую ногу через седло руками, медленно, и наверху, кажется, решили, что он тянет время. Затвор лязгнул еще раз.

Потом на левом склоне заговорил кто-то другой:

— Погоди, Ефим. Да погоди ты. Это ж доктор.

Из-за камня поднялся бородатый дружинник и стал спускаться по осыпи, придерживая берданку. Правую ногу он ставил чуть бережнее левой.

— Ваше высокоблагородие! Лызлов я. Вы мне в Найбучи ногу резали.

— Помню. Как нога?

— Ходит! Пахомыч каждое утро на вашу черту глядел, пока краснота не сошла.

Стволы над осыпью один за другим ушли за камни. Ефим, который собирался взять трофей, так и не показался.

Лагерь стоял в лесу над ключом, верстах в трех от Отрадного. Навесов здесь не строили. Шалаши из корья и лапника, под каждым свой десяток, костры в ямах, котлы в овраге, где дым расходился по деревьям. Лошадей держали ниже по ключу, в ельнике.

Быков вышел навстречу, на ходу застегивая китель. Он похудел, нос облупился, а аннинский темляк на шашке висел тот же. Сказал он одно слово, «живы», и каждому тряс руку дольше, чем требовалось.

— Добрые у тебя дозоры, Василий Петрович, — сказал Стрижак. — В Найбучи полковника на дороге держали. Теперь доктора с коня сняли.

— Учил, — сказал Быков. — Вот и научились.

Что юг взят, он знал. Корсаков сожгли, во Владимировке японцы. Это ему донесли разъезды и беглые. На днях к лагерю вышли лесом трое из третьей дружины и рассказали про бой у Поро-ан-Томари, который сами видели издали. Про Арцишевского Быков слышал разное. Одни говорили, что полковник убит у Соловьевки, другие, что взят в плен вместе со штабом.

— Жив, — сказал Ракитин. — И штаб при нем. Отошел в порядке, Василий Петрович, с обозом и с ранеными.

Рассказывали мы вдвоем, сидя на бревне у шалаша. Мерея, батарея Максимова, Соловьевка, мост у Ближнего, гать под Дальним, горные склады. Ракитин говорил про японцев, я про раненых. Быков слушал и перебил нас только дважды.

— Пушки вынесли?

— Какие смогли.

— Раненых куда?

— Тяжелых оставили у складов, Баронову. Там лазарет, крыша и кипяток.

Записку Арцишевского он прочел и убрал в нагрудный карман.

— Самостоятельно, — сказал он. — Ну что ж. Сами так сами.

Разъезд вернулся перед закатом. Сирома слез с коня у шалаша Быкова и выпил полный ковш воды. Быков подождал, пока он напьется, и позвал к себе Ракитина, Стрижака, меня и унтера Мокеева. Бывший сапер, которого Бочкарев учил в Найбучи обращаться с минами, пришел сам и встал у входа. Шалаш был маленький, и совет вышел ему под стать. Сели кто на чурбак, кто на седло.

— Японцы идут по дороге, — сказал Сирома. — От Владимировки. На Романовское, на Галкино.

Говорил он медленно, подолгу подбирая русские слова.

— Много? — спросил Быков.

— Конных два десятка. Они впереди. За конными, далеко, повозки. Много повозок. При повозках пешие.

— Далеко — это сколько?

Сирома подумал.

— Версты две. Может, три.

— Где они теперь?

— В Романовском встали. В избы зашли, костры жгут. Наши мужики оттуда вчера ушли, избы пустые.

Старший разъезда, отставной солдат с седыми усами, добавил, что смотрели они с сопки, с версты, и пеших сосчитать не смогли. В хвосте за повозками шла еще какая-то кучка, пешком и без ружей. Он решил, что обозные.

Быков долго молчал и смотрел на угли в яме у входа.

— С повозками прочесывать не ходят, — сказал он наконец. — Это не облава. Им нужно Галкино, там сходятся дороги. Сядут в Галкине, подвезут патроны и снаряды, протянут провод. Потом пойдут сюда, на Отрадное, а оттуда вверх по Найбе. Склады у меня все по долине. Выдавят из долины, останусь без складов.

— Снаряды, значит, пушки, — сказал Ракитин.

— Это мне больше всего и не нравится.

Стрижак все это время тер колено и смотрел на Сирому.

— Так давай ударим, — сказал он. — По обозу. Пока он в дороге, при нем сотня. Как дойдет до Галкина, при нем будет полк.

— Сотня, — повторил Быков. — Это если разъезд сосчитал. А разъезд смотрел с версты.

— Далеко было, — согласился Сирома.

— Ночью сходим и посмотрим поближе. Сирома, отдохнешь пару часов и пойдешь снова.

— Возьми моих, Василий Петрович, — сказал Стрижак. — Мальцева и Курочкина. Им ночью в тайге как у себя во дворе.

Быков кивнул. Больше он в тот вечер ничего не решал.

Пока разведка ходила, мы с Пахомычем перебрали его хозяйство. Землянок здесь не рыли, и все добро у Пахомыча помещалось в двух мешках и небольшом сундуке, обтянутом кожей. Из банок с крестами на воске уцелели две, обе початые. Зеленки оставалось на палец. Бинты он стирал и кипятил уже не по одному разу.

— Много лечил? — спросил я.

— Порезы, ваше высокоблагородие. Ноги стертые. Одного медведь подрал, из тех, что без спросу на охоту ходили. Да Лызлова. Лызлов у меня самый дорогой.

Я отдал ему четыре банки из тех, что отрыли у горных складов, и бинтов, сколько мог.

Потом я лег под пологом из лапника у шалаша Быкова и долго не мог уснуть.