Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 85

Крови оказалось меньше, чем я боялся, с полстакана. Я выбрал ее салфетками и пошел туда, куда показывала рана, под левое подреберье.

Петля тощей кишки лежала там, где ей и положено, ближе всех к ране. На передней стенке у нее было отверстие с горошину, и из него выворачивалась красная слизистая. Второе я нашел напротив, у самого брыжеечного края, шире и рваное. Пуля прошла петлю насквозь и ушла дальше, в глубину. Рядом в брыжейке набухал синий кровоподтек, и из его края тонкой струйкой била алая кровь.

— Пичугин, кишку. Двумя пальцами, выше и ниже, вот так. Не дави, просто держи.

Он взял, как я показал, и из дыр перестало сочиться. Сосуд в брыжейке я захватил зажимом и перевязал шелком. Струйка кончилась.

Края обоих отверстий я освежил ножницами до живого и стал шить. Поперек кишки, чтобы не сузить ее, в два ряда: сначала через всю стенку, потом поверх, серозным швом, по Ламберу. Первым я взялся за брыжеечное отверстие, оно было хуже.

На четвертом стежке я заметил, что пальцы дрожат. Не сильно, но острие иглы это выдавало. С рассвета я был на ногах, а спал перед этим часа три, если считать щедро. Я уперся запястьем в край раны, переждал два вдоха и повел иглу дальше. Так держалась хотя бы кисть.

Пичугин в глубину не видел. Свет из открытой стороны доходил до краев раны, а под ребром лежала тень, и салфеткой он тыкал наугад, мне в пальцы.

— Зеркало есть у кого? Для бритья.

Нашлось у солдата с разбитой кистью. Мутный осколок в жестяной оправе. Солдата я поставил у открытой стороны и велел ловить свет здоровой рукой. Пятно вышло бледное и прыгало, но под ребром стало видно, куда идет игла. Сам он старательно смотрел мимо стола.

— Пульс слабеет, — сказали от изголовья.

— Капай реже.

Брыжеечное отверстие я закончил и взялся за переднее. На середине второго ряда у входа зашумели. Санитар второй роты стоял в проеме, держась за столб.

— Ваше высокоблагородие! Дружинник, который с грудью, синеет! Хрипит!

Руки у меня были в животе по запястья.

— Нижний край повязки. Присох он, отклей. Только нижний.

Санитар исчез. Я сделал еще стежок и затянул узел. Снаружи кто-то долго и мокро закашлялся, потом затих. Я затянул второй.

— Задышал! — крикнули от колеса. — Свистит из-под края, а дышит!

Пичугин шумно выдохнул, но кишку из пальцев не выпустил.

Оба отверстия я закрыл, и кишка под пальцами больше не сочилась. Тут бы и зашивать живот. Только пуля, прошившая одну петлю, могла по дороге задеть и соседнюю, а пропущенная дырка убивает так же, как незашитая.

К тому же перевязанный сосуд. Участок кишки возле него, в ладонь длиной, потемнел. Он стал сизым, потерял блеск и лежал на салфетке вялый. Если без крови он помертвеет, через двое суток расползется вместе с моими швами. Тогда его надо вырезать сейчас и сшивать концы. Еще полчаса, а то и сорок минут.

— Пульс? — спросил я.

— На руке не слышу. — Санитар уже держал пальцы на шее. — На шее есть. Частит, не сосчитать.

Пронин лежал серый, с желтизной, губы стали цвета воска.

— Маску совсем убери. Камфору под кожу, два шприца.

Санитар вколол ему камфору в плечо.

Сизый участок я обложил салфеткой, смоченной теплым солевым раствором, и, пока он лежал под ней, пошел по кишке. Петлю за петлей, от начала тощей до слепой, пропуская ее через пальцы и укладывая обратно. Когда я тянул брыжейку, Пронин стонал, но не дергался. На это у него уже не было сил. Торопиться было надо, но каждую петлю я поворачивал обеими сторонами.

Желудок цел. Поперечную ободочную и нисходящую я осмотрел, сколько смог достать, обе целы. Под левым ребром я нашел пальцами селезенку: гладкая, плотная, без трещин. Слева за брюшиной, у позвоночника, темнел небольшой кровоподтек и не рос. Где-то там, наверное, и сидела пуля. Искать ее я не стал. В забрюшинной клетчатке она могла пролежать хоть до старости, а поиски стоили бы Пронину еще четверти часа на столе.

Крупные сосуды целы, селезенка цела. Иначе он умер бы еще на шинели, по дороге сюда.

Я снял салфетку. Участок порозовел, не до конца, но стенка заблестела, и по ней медленно прошла волна сокращения. Под пальцем в брыжейке у края петли бились мелкие артерии. Кишка жила, и вырезать ее было незачем.

— На руке есть. Слабый. Под сто сорок.

Дальше я работал быстро. Выбрал салфетками все, что смог достать между петлями, потом промыл левое подреберье и малый таз теплым раствором из кружки Эсмарха и снова осушил. Мазь в живот я не клал: она для ран снаружи. В нижний угол разреза вывел полоску марли, выпускником, на случай, если что-то все-таки пропустил. Брюшину зашил непрерывным швом, остальное узловыми, через все слои. Входное отверстие под ребром я иссек по краям, и вот туда мазь заложил.

С первого разреза прошел час двадцать.

Пронин отходил тяжело. Его вырвало желчью, и санитар успел повернуть ему голову. Потом он застонал, открыл глаза и долго смотрел в корье над собой. Пульс на запястье частил, около ста двадцати, но больше не пропадал. Живот под повязкой болел, и стоило мне до него дотронуться, Пронин хватал меня за руку.

— Гать взяли? — спросил он Пичугина.

— Не взяли.

Через минуту он спросил снова.

Спас ли я его, я не знал. Швы на кишке могли не удержать. Воспаление могло начаться все равно, на вторые сутки или на третьи. Мог соскочить шелк с перевязанного сосуда. Я знал одно. Без операции к утру у него был бы разлитой перитонит, а к следующему вечеру он лег бы у ручья под шинель, к остальным. Теперь шансы есть.

Со стола его переложили на шинель, на сено у стены. Под плечи Буров подсунул свой сложенный потник, и грудь легла чуть выше живота. Я подложил под колени скатку и минуты три считал пульс. Слабее он не стал.

— Он теперь твой, — сказал я Пичугину. — Выше не поднимать. Пить не давать, губы мочить. Пульс каждые четверть часа. Промокнет повязка алым, похолодеет, затихнет, сразу ко мне, где бы я ни был.

— А если уходить придется, ваше высокоблагородие?

— Понесем на руках.

Санитар из первой роты вытер руки о штаны, забрал от столба винтовку и ушел к террасе. Ящик я решил Стерлигову пока не возвращать. Надобность у меня не миновала, все честно.

За это время принесли еще шестерых. Ходячих санитары перевязали сами и усадили у брезента. Двоих оставили мне. Дружинника с пулей над бровью я живым уже не застал: он перестал дышать, пока санитары решали, кого звать первым. Ему я не помог бы и без Пронина. Рядовому первой роты шрапнельная пуля перебила плечевую кость посередине. Руку ему уже уложили на доску, как учили в Корсакове, и ждали меня. Кисть была теплая, пальцы шевелились. Пока двое держали его за плечи, я поставил отломки на место, наложил вторую доску снаружи, обмотав обе ватой, и прибинтовал руку к груди. Шина вышла так себе, но действовала.

Дружинник с пробитой грудью сидел, привалившись к колесу, и дышал свободно. Отклеенный край повязки на выдохе приподнимался.

Ноги после стола гудели, и если я резко поднимал голову, перед глазами плыло. Впереди была еще ночь, и спать в нее, судя по всему, не придется. Я выпил кружку чая и пошел к следующему.

К половине четвертого через сарай прошло тридцать два человека, не считая мертвых. Пятнадцать я вернул в окопы. Двое умерли у меня, оба с пулей в голове, так что у ручья под шинелями их стало четверо. Ротные санитары к этому времени сами разбирались с легкоранеными и звали меня только к тем, в ком сомневались.

Потом мы с Пичугиным перебрали раненых заново. Теперь уже не по тому, кому помощь нужна раньше, а по тому, кто выдержит двенадцать верст на телеге, два подъема и мост, который пропускает подводы по одной.

Первыми поедут старик и Зыков. За ними Лобанов, Кочетов и Тимонин, потом матрос, возчик и Кузовлев. Из сегодняшних я добавил солдата с разбитой кистью, унтера с ключицей и рядового, которому шрапнельная пуля перебила плечевую кость. Всем им нужны были шины получше моих и неделя покоя. Тем, кто поедет, Пичугин привязал к пуговице по обрывку бинта. Вышло одиннадцать. Еще шестеро могли дойти до складов пешком, рядом с подводами.