Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 86

Пронина я в список не внес. После такой операции его лучше хотя бы сутки вообще не трогать, ни на телеге, ни на носилках. Но если позицию придется оставить, нести его на руках будет все-таки меньшим риском, чем бросить здесь. На пункте он останется под снарядами, а потом его подберут японцы, и когда у них дойдут руки до чужого живота, неизвестно. Дружинника с грудью оставил до утра. За ночь станет понятно, держит ли повязка, а если не держит, отклеить в дороге нужный край будет некому.

Стрижак приехал в четвертом часу. С ним пришел Ракитин, и оба были в тине. Стрижак слез, налил себе из котла кипятку, заварил чай и пил стоя, обжигаясь. Ракитин сел на чурбак у входа и развернул на колене схему.

— Видели их, — сказал Стрижак. — Справа, на покосной. С утра двое шли опушкой. Дошли до места, где тропа в лес сворачивает, посидели в кустах и назад. Это как вчера. А после полудня, когда у вас тут пальба кончилась, той же опушкой прошли человек двадцать, при офицере. В лес зашли и встали.

— А дальше?

— А дальше не видать. В том лесу на сто шагов ничего не разглядишь. Может, их там двадцать и есть. А может, за ними рота стоит и ждет.

— Стрелять не стали?

— Мне смотреть велено, а не стрелять. Стрельнешь, они эту тропу бросят и пойдут другой, про которую мы не знаем.

— А слева?

— Слева Курочкин троих видал, у ивняка. Гривами не пошли, краем мари. Воду пощупали и ушли.

Ракитин слушал и ставил на схеме кресты, а рядом с каждым время. Крестов набралось пять, и все, кроме одного, справа.

— Вчера были следы, — сказал он, не поднимая головы. — Сегодня утром двое, днем двадцать. Двадцать при офицере уже не разведка. Это голова. Голова чего, отсюда не видно. Только эти уже никуда не идут.

— Зачем же они полезли днем на гать, если могли сразу в обход?

— Чтобы мы смотрели на гать. И попробовать стоило. Побеги мы сегодня, обход им вообще бы не понадобился.

Он повернул схему ко мне. Покосная тропа шла опушкой вдоль мари, сворачивала в лес и поднималась по склону. На террасу она выходила сбоку, в версте от дороги, уже за окопами Корепина. Оттуда японцам оставалось совсем немного до пути к складам.

— Полковнику доложено? — спросил я.

— Доложено. На правую тропу он посылает еще два секрета из дружины, с конным для связи. Слева ставит пост у ивняка. Роты остаются в окопах.

— Не мало?

— Мало. Только снимать с бровки ему некого. Японцы оставили сегодня у гати человек сто и завтра могут полезть снова. Уберет он оттуда роты, и гать возьмут без всякого обхода.

Стрижак допил и отдал кружку Пичугину.

— Полковник дал мне дружинников в секреты, — сказал он. — А дружинник в лесу или спит, или палит не знамо куда. Третьего у него не бывает.

Он полез в седло, морщась от больной ноги, и уже сверху добавил:

— Ночью по такому лесу они не пойдут, Вадим Александрович. Шеи свернут. А на рассвете могут.

Ракитин сложил схему, убрал ее в сумку и пошел пешком к штабу.

В шестом часу мимо сарая пробежал вестовой и на ходу передал от Стрижака, что японцы на правой тропе стоят, где стояли, и огня не жгут. Слева пусто.

Потом к сараю подъехал Арцишевский. Он слез, отдал повод ординарцу и медленно пошел вдоль раненых, заложив руки за спину. У старика он остановился. Тот спал сидя, с открытым ртом, и хрипел так, что было слышно от входа.

— Сколько их у вас, доктор?

— На пункте двадцать три. Семнадцать могу отправить к Баронову хоть сейчас, шестеро из них дойдут пешком. Утром я об этом просил.

— Знаю. — Он посмотрел на подводы у дороги. — Отправляйте.

— А позиция?

— Позиция стоит. — Говорил он негромко, как всегда. — Вчера я приказал держать подводы при вас. Сегодня приказываю часть отправить. Это одно и то же распоряжение, доктор. Утром я не знал, как пойдет день. Теперь знаю. Завтра у вас будут новые раненые, и класть их рядом с этими незачем.

— Сколько подвод отправлять?

— Решайте сами. Только чтобы завтра было на чем везти.

Отправь я все шесть, завтра раненых пришлось бы таскать к складам на шинелях.

— Три уйдут, три останутся.

Арцишевский кивнул.

— И отправляйте без шума. Дружинники увидят телеги на дороге к складам и решат, что мы уходим. Потом их не переубедишь.

— Дорога идет лощиной. С бровки ее не видно.

— Возчики расскажут.

— Возчики к утру вернутся.

— Вот и проследите.

Он постоял еще, глядя на сарай, потом сел в седло и поехал к террасе.

Грузили при последнем свете. Возчики настелили на телеги сена потолще, и мы начали укладывать лежачих. Старика посадили спиной к мешку с сеном и укрыли шинелью до подбородка. Зыкову велели лежать пластом и не вставать до самых складов, что бы там ни случилось. Тимонину пристроили пятку повыше. Лобанова уложили на телегу с самым крепким колесом, и Аникеев сразу встал рядом, взявшись за борт.

— Мирон Федосеевич отпустил, — сказал он прежде, чем я успел спросить.

Список для Баронова я писал при фонаре, коротко: фамилия, рана, что сделано, на что смотреть. Про Зыкова приписал отдельно, что при ущемлении оперировать немедленно, утра не ждать. Про старика: сердце, отеки до колен, перебои, держать полусидя, наперстянку, если найдется. Про Лобанова: восьмого перевязана плечевая артерия, кисть живая, следить за пальцами и за повязкой. Про Кочетова: перелом открытый, рану смотреть каждый день. Внизу я расписался и, как Стерлигов, поставил время.

Аникееву я объяснил то же, что в Соловьевке Ветлугину. Промокнет повязка у Лобанова алым, сразу жгут выше раны, туго, и записку со временем. Он кивал и повторил все сам, не дожидаясь, пока я попрошу.

Возчиков я собрал у первой подводы.

— На подъемах ходячих снимать, лежачих не трогать. Перед мостом ссадить всех, кто может идти, и пускать подводы по одной. Сдадите больных доктору Баронову и сразу обратно. К утру чтобы были здесь.

— А если на мосту застрянем? — спросил рыжий.

— По одной не застрянете.

Дождь пошел, когда первая подвода выезжала на дорогу. Сначала редкий и крупный, потом гуще. Я велел укрыть лежачих рогожами с головой, оставив щель для лица. Старик что-то сказал из-под шинели, но я не расслышал.

Подводы ушли одна за другой, с промежутками, как требовал Стерлигов, хотя до моста им было еще восемь верст. Пусть привыкают. Шестеро ходячих побрели за последней, подняв воротники.

У сарая проехали двое казаков, сменившиеся с правого края. Вода текла с них ручьями. Чуть позже другая пара ушла им на смену. Шелестов, проезжая мимо, придержал коня.

— Увал за марью пропал, Вадим Александрович. В таком дожде японца и за двести шагов не разглядишь. Хоть рядом ходи.

Через час колея на дороге налилась водой и раскисла так, что лошадиные следы сразу затягивало. Брезент над ранеными провис, и с него текло. Пичугин подставил котелок под самую сильную струю, и тот наполнился за четверть часа.

Ночью из окопов приходили люди, которых днем я бы не увидел. Не раненые. Трое из второй роты пришли около полуночи, мокрые по пояс. Одного трясло так, что он не мог удержать кружку, и Пичугин поил его сам.

— В окопах вода чуть ли не по колено, ваше высокоблагородие, — сказал другой. — Котелками черпаем, а она обратно бежит. С бровки, с поля, отовсюду. Сидим, как утки.

Сушить портянки в окопе, где вода по колено, я бы и сам не взялся. Только еще двое суток в такой воде, и конец.

Я написал Корепину то немногое, что тут можно было сделать. Менять людей в окопах почаще. Набросать на дно жердей и лапника, чтобы стояли не в воде. Портянки отжимать при каждой смене. Пичугин отнес записку и вернулся весь в глине. Корепин велел передать на словах, что жерди уже кладут.

В первом часу к костру подсел Шелестов, сменившийся с правой тропы. С папахи у него текло за ворот.

— Шевелятся там, — сказал он. — Огня не жгут, а слыхать. Сучья трещат, железо брякает. Раз голоса были, по-ихнему. Сколько их, не скажу. В такой темноте разве сосчитаешь.