Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 84

Полчаса, от силы сорок минут.

Пуля ушла в живот и там осталась. По дороге она почти наверняка продырявила кишку: доска под ладонью говорила об этом яснее всякого зонда. Внутреннего кровотечения я тоже не исключал. Пульс сто двадцать, но от одной боли он мог разогнаться не меньше. Сколько крови в животе и что повреждено, без операции не узнаешь.

В Маньчжурии таких по большей части не трогали. Кололи морфий, не давали пить, никуда не везли и ждали. Иногда раненые выживали, если пуля проходила по стенке живота или задевала только брыжейку, а полые органы и крупные сосуды оставались целы. С пробитой кишкой к третьим суткам умирали от перитонита. Японцы в Инкоу смотрели на это по-другому. В их госпитале мне говорили о солдате, которому в первые шесть часов вырезали кусок тонкой кишки, и выходило, что он будет жить.

Если ждать до утра, за ночь все, что вытекло из кишки, разойдется по брюшной полости. Живот вздует, пульс уйдет за сто сорок, и резать станет некого. Везти его к Баронову нельзя: двенадцать верст по такой дороге он не выдержит ни до операции, ни после. Условия здесь, конечно, дрянь: дверь на чурбаках, сенной сарай и Пичугин на крючках. Зато есть крыша, кипяток, светлый день и затишье, которое японцы могут закончить когда угодно. Без операции у Пронина почти нет шансов. На двери они хоть какие-то есть.

Значит, сейчас.

Я вколол ему морфий и велел не давать ни капли воды, только мочить губы марлей.

Усыплять его было нечем. Ни эфира, ни хлороформа у меня не было, и если что-то такое еще оставалось на юге острова, оно лежало у Баронова, при горных складах. В сумке были морфий и кокаин. Кокаином можно обколоть кожу и брюшину. Но стоит потянуть брыжейку, и Пронин выгнется под руками так, что вдвоем не удержишь, а кишку я ему тогда порву сам.

— Хлороформ в батальоне есть у кого-нибудь? — спросил я Пичугина.

— В аптечном ящике был, ваше высокоблагородие. В батальонном, походном. Доктор Баронов, как из Корсакова с лазаретом уходил, его при штабе оставил. Мы его на штабную подводу ставили, там и маска лежала.

— А давать кто умеет? Ты?

— Я не давал. Видал только. В первой роте санитар есть, он у доктора Баронова в лазарете служителем был, пока в роту не перевели. Тот при операциях давал.

Записку Стерлигову я написал на колене, в три строки: прошу выдать подателю батальонный аптечный ящик, срочно, для операции. Буров сунул ее за пазуху и через минуту уже ехал к штабу рысью.

— Обратно мимо первой роты пойдете? — спросил я тех двоих, что принесли Пронина.

— Мимо, ваше высокоблагородие.

— Найдите санитара, который служил у доктора Баронова. Пусть идет сюда бегом. Ротному скажете, доктор просит его на два часа.

Они ушли. Теперь надо было решить, на кого бросить пункт.

Полтора часа меня не будет ни для кого. Принесут сейчас человека с перебитой бедренной артерией, санитар затянет жгут, напишет время и станет ждать, пока я освобожусь. Может, и не дождется. Только у Пронина других полутора часов уже не будет, а остальных хотя бы есть кому перевязать.

Санитара второй роты я провел вдоль рядов и про каждого сказал, что делать, а чего не трогать. Увидит жгут, пусть смотрит записку. Если прошло больше часа, звать меня, чем бы я ни был занят. У дружинника с пробитой грудью я остановился и показал санитару свободный край повязки.

— Начнет синеть и хватать воздух, отклеишь вот этот. Только его.

Санитар кивнул и повторил: нижний, только нижний.

Потом я взялся за стол. Для перевязок дверь на двух чурбаках годилась, но под рукой она ходила, стоило налечь на край. Рыжий возчик, тот, что утром обстукивал колесо, нарубил в березняке на склоне четыре кола и вбил их по углам, вплотную к чурбакам. Дверь прибили к ним гвоздями, под середину подставили третий чурбак. Я навалился на нее всем весом, и она не шелохнулась.

— Теперь хоть телегу на нее ставь, — сказал рыжий.

Стол развернули вдоль открытой стороны сарая, чтобы свет падал сбоку, а не мне в глаза. Сено вокруг сгребли до земли и вынесли, а землю полили водой из ручья, чтобы не пылила. Котел кипел в трех шагах, под навесом.

Чистого белья на пункте не было. Я спросил у ходячих, у кого в мешке есть рубаха, ни разу не надеванная. Нашлось четыре. Одна оказалась чистой только на словах, и я вернул ее хозяину. Другие три Пичугин выварил в котле вместе с марлевыми салфетками. Инструменты он кипятил отдельно, в котелке: скальпели, ножницы, пинцеты, все мои зажимы, крючки, иглодержатель, кривые иглы. Шелк лежал в спирту. Физиологический раствор для промывания я развел сам, в другом котелке, прокипятил и поставил остывать.

Руки я мыл дольше обычного. Свое в кишке пуля уже сделала, а то, что я занесу в брюшину на руках, доделает остальное. Щеткой и мылом, в горячей воде, до локтей, потом спиртом. Перчаток не было. Пичугин мыл свои рядом и поглядывал на меня, чтобы не закончить раньше.

Буров вернулся минут через двадцать. Ящик он вез перед собой, поперек седла. Зеленый, с медными углами и ручками по бокам, а к крышке приколота записка.

«13 ч. 15 м. Ящик аптечный батальонный выдан доктору Дмитриеву. Прошу возвратить по миновании надобности. Стерлигов».

Ниже Стерлигов оставил место для расписки. Руки у меня были уже вымыты, и расписке пришлось подождать.

Буров открыл ящик и выкладывал на крышку то, что я называл. Бинты, вата, склянка камфорного масла, шприц в футляре, кружка Эсмарха с трубкой, проволочная маска для наркоза, языкодержатель. Кружку и трубку я велел сразу опустить в котел. На дне, завернутый в вату, лежал флакон темного стекла с притертой пробкой, на две трети полный. Хлороформ.

При кровопотере я его не люблю. Он садит сердце, и садит как раз тогда, когда сердцу и без того нечем работать. Эфир был бы лучше, но его не было.

Санитар из первой роты прибежал почти следом за Буровым. Лет сорока, лысоватый, с вислыми усами, мокрый от пота и с винтовкой, которую не знал, куда деть. Он поставил ее к столбу и, ни о чем не спрашивая, пошел мыть руки.

— У Баронова давал? — спросил я.

— Давал, ваше высокоблагородие. Несколько раз. У меня никто не помер.

— Этот будет потяжелее других. Сколько крови он потерял, я не знаю. Поэтому глубоко не усыплять. Кожу и брюшину я обколю кокаином, от тебя нужно одно: чтобы он не дергался, когда я полезу к кишке. Капать по счету. Смотреть пульс на шее, дыхание, губы. Что изменится, говори сразу, не жди, пока спрошу.

Пронину я объяснил, что будет. Он слушал с закрытыми глазами и под морфием понимал, кажется, через слово.

— Живот резать будете?

— Буду. Внутри дыра, ее надо зашить.

— А без того никак?

— Никак.

Он подумал и кивнул.

Колени ему притянули к двери поясным ремнем, запястья примотали бинтом к краям. Живот я протер спиртом от ребер до лобка, смазал зеленкой и обложил отжатыми рубахами, так что открытой осталась полоса по средней линии. Кокаин я развел слабо, как для Лобанова, и обколол кожу по этой полосе, от мечевидного отростка вниз, за пупок. Потом глубже, по апоневрозу. Санитар положил Пронину на лицо маску и начал капать, шевеля губами.

На террасе изредка хлопали одиночные выстрелы. Пронин задышал часто, замотал головой, потом выгнулся и попробовал сесть. Буров навалился ему на плечи. Через минуту Пронин обмяк.

— Частит, — сказал санитар, держа пальцы у Пронина на шее. — Слабеет. Пропадает, ваше высокоблагородие.

— Маску сними.

Он снял. Я ждал со скальпелем в руке и считал про себя. На восемнадцати он сказал, что есть, частый, но есть. Лицо у Пронина было серое, губы бледные, однако не синие.

— Дальше по капле, реже, чем у Баронова. Мне не нужно, чтобы он спал. Мне нужно, чтобы не дергался.

Разрез я повел по средней линии, обходя пупок слева. Кожа, клетчатка, белая линия. Брюшину я приподнял пинцетом и надсек. Из разреза сразу вышла темная кровь со сгустками, а с ней мутная желтоватая жидкость. Пахло кишечным содержимым.