Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 83

Писал Баронов, мелко и без помарок.

«Доктору Дмитриеву. Лазарет вышел из Корсакова 7-го, прошел Владимировку и Дальнее, у горных складов с вечера 9-го. Больных довез всех. Под лазарет отведены барак и два амбара, мест до сорока, если класть тесно, то больше. Кипяток и пища есть. Готов принимать. Посыльного прошу вернуть с ответом. Баронов».

— Дорога какая? — спросил я посыльного.

— Тяжелая, ваше высокоблагородие. Два подъема, на втором лошадь под уздцы тянуть. Мост новый настелили, ночью стучали. Я проехал, держит.

— Сколько ехал?

— Затемно выехал. Часа три с лишним.

Значит, подвода с лежачими будет идти часов пять, если нигде не застрянет.

Половину сарая можно было отправлять хоть сейчас. Старику нужны крыша и койка, Зыкову хватит одного неудачного кашля, а руку Кочетова должен каждый день смотреть врач. Только распоряжался подводами не я. Вчера полковник велел держать их при пункте запряженными, и этого приказа никто не отменял.

На листке из книжки я написал, что лазарет Баронова стоит у складов и готов принимать, и попросил разрешения отправить туда одну подводу с тяжелыми больными. Буров отнес листок в штаб и через полчаса принес обратно. Под моими строчками было приписано:

«7 ч. 15 м. Подводы держать при пункте до особого распоряжения. Стерлигов».

До особого распоряжения могло означать что угодно, от вечера до никогда. Спорить через вестовых было бессмысленно. Арцишевский берег подводы на случай, о котором вслух не говорил.

Баронову я ответил тремя строчками: записку получил, больных пришлю, как только позволят, человек десять или больше. Посыльный напоил лошадь у ручья и уехал.

Сам я к складам не собирался. Там были крыша, кипяток и Баронов, который со своими больными управится и без меня. А раненые сегодня будут здесь.

Японцы начали в десятом часу.

За марью, на увале, глухо хлопнуло, и через несколько секунд над лощиной прошелестело. Разрыв ударил в лесу за дорогой, и с берез посыпались листья. Второй снаряд лег ближе к террасе, третий на самую бровку. Над деревьями поднялся черно-желтый дым и пополз вдоль края.

С подъема впереди нас ответили наши полевые. Били они резко и сухо, через лес, в сторону увала. Куда они попадали, отсюда видно не было.

Потом японцы взялись за террасу всерьез. Разрывы ходили вдоль бровки взад и вперед, и над окопами повисали белые облака шрапнели. Иногда снаряд перелетал и рвался в лесу позади наших пушек. Тогда осколки свистели и над лощиной.

Пичугин стоял у входа в сарай и смотрел вверх.

— Котел убери от входа, — сказал я. — Пробьет его осколком, и до вечера у нас не будет кипятка.

Первого раненого принесли минут через двадцать. Двое солдат тащили его на шинели по тропе от террасы, пригибаясь на каждом шагу. Шрапнельная пуля вошла ему в плечо сверху, у основания шеи, и прошла под кожей к лопатке. Там она и сидела, синеватым бугром величиной с орех. Я рассек над ней кожу, и пуля выкатилась мне на ладонь. Круглая, свинцовая, чуть сплющенная с одного бока. Раненый взял ее, повертел и сунул в карман.

— Что там? — спросил я у тех, кто его принес.

— Кладет по окопам, ваше высокоблагородие. Штабс-капитан велел всем сесть на дно, наверху одни наблюдатели. Этот голову высунул поглядеть.

— А японцы?

— А их не видать. Бьют из-за увала, из лесу. Наши туда же.

Они ушли обратно бегом.

Через час обстрел ослаб, и почти сразу на террасе затрещали винтовки. Сначала у дороги, потом по всей бровке. Пушки на подъеме перешли на частый огонь. Минут через десять у гати заработали оба пулемета и били долго, с короткими перерывами.

Что делалось внизу, у мари, я не видел. Видел только, как к сараю идут люди.

Раненых несли на шинелях, кого-то вели под руки. Ходячие шли сами, держась за голову или за руку. Ротные санитары перевязывали их еще в окопах, и почти на каждом была повязка из индивидуального пакета. У двоих стояли жгуты, и под обоими лежали записки со временем. Цифры на одной едва читались, но время разобрать было можно.

Еще через час сарай был полон. Новых стали класть снаружи, под брезентом, а потом и прямо на траву вдоль склона.

Тогда я перестал перевязывать подряд. Так можно перевязать первых десять, а одиннадцатый тем временем истечет кровью у входа. Я пошел вдоль рядов, смотрел каждого и говорил, что с ним делать. Пичугин шел за мной с сумкой.

— Этого на стол, сейчас же. Этот подождет, повязку не трогай. Этому промыть, мазь, и пусть сидит.

Солдат с рассеченным теменем выглядел хуже всех. Кровь залила ему лицо и засохла коркой на шее и на вороте. Кость под раной оказалась цела: пуля прошла вскользь. Я стянул края полосками пластыря, наложил давящую повязку и отправил его умываться к ручью. Через полчаса он попросился обратно в окоп, и я его отпустил.

Дружинника из второй линии ударило осколком в грудь справа, под соском. Рана сипела. На вдохе в нее втягивало воздух, и по краям пузырилась кровь. Он сидел на земле, держась за колесо подводы, и дышал часто и мелко. Губы у него посинели.

Я закрыл рану ладонью, и он сразу задышал легче. Потом положил на нее марлю, густо промазанную мазью, и прихватил полосками пластыря с трех сторон. Нижний край я оставил свободным. На выдохе воздух выходил из-под него наружу, а на вдохе марля прилипала к ране и внутрь его не пускала.

— Если опять начнет задыхаться, — сказал я Пичугину, — отклеишь вот этот край. Только этот, остальные не трогай.

Пичугин потрогал свободный край пальцем, будто запоминал его на ощупь.

У молодого солдата пуля прошла правую кисть с тыла в ладонь и раздробила кости между указательным и средним. Пальцы висели. Свободные осколки я вынул пинцетом, остальные оставил, заложил мазь и уложил руку на обрезок доски от патронного ящика, подложив под ладонь скатку бинта.

— Пальцы останутся, — сказал я. — Гнуться будут не все.

— А стрелять?

— Пока не придется.

Двоих принесли уже мертвыми. Одного пуля нашла в голову, когда он целился через бруствер. Второго убило осколком прямо в окопе, и зачем его тащили семьсот шагов, я так и не понял. Обоих положили ниже по ручью, у кустов, и накрыли шинелями.

Около полудня Сычев с другим солдатом второй роты притащили своего взводного. Унтер-офицеру перебило ключицу, и он ругал носильщиков за каждую кочку.

— Как они шли? — спросил я Сычева, пока Пичугин резал на унтере рубаху.

— С увала, цепями, — сказал Сычев. Он еще не отдышался. — Густо шли. А как к мари спустились, деваться им некуда, одна гать. Сбились к ней кучей. Тут пулеметы и начали, вдоль бревен. Кто на гать вылез, тот там и остался.

— А остальные?

— В марь полезли. По кочкам, по пояс в воде. Там и лежат, головы не поднять, а наши по ним сверху шрапнелью. Полковник, говорят, сам на бровке стоял и смотрел в бинокль.

— Ноги как?

Сычев удивился вопросу.

— Ходят, ваше высокоблагородие.

К часу стрельба на террасе пошла на убыль. Пулеметы замолчали первыми, за ними винтовки. Японские пушки ударили по бровке еще несколько раз и тоже стихли. Санитар второй роты, который привел последних ходячих, рассказал, что японцы отползают по мари к увалу, а кто может, бежит канавой вдоль гати. На самой гати и возле нее их осталось десятка четыре. Про марь он сказать не мог. Там лежали в воде, за кочками, и уже не шевелились.

Рядового третьей роты принесли, когда санитар еще стоял у котла с кружкой. Двое солдат тащили его на шинели и опустили у самого входа. Он лежал на боку, подтянув колени к животу. Пуля вошла слева, под нижним ребром, выходного отверстия не было. Живот твердый, как доска, и от каждого прикосновения он стонал. Пульс сто двадцать. Он все время просил пить.

— Давно его? — спросил я.

— С полчаса, ваше высокоблагородие, — сказал тот, что постарше. — Может, чуть больше. Японцы тогда еще через марь лезли. Он из окопа привстал стрельнуть, тут его и стукнуло. Пронин его фамилия, с нашего взвода.