Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 82

Стрижак остался получать распоряжения на ночь. Мы с Ракитиным вышли.

Подводы стояли у дороги, запряженные, как велел полковник. В лощине уже совсем стемнело, и горели два костра в ямах, у котла и у сарая. В сарае лежали Лобанов, Кочетов, матрос с плечом, возчик с бедром, Тимонин и еще несколько человек, которых я днем не отпустил в роты. Пичугин спал сидя, привалившись к стене, с сумкой на коленях.

На террасе еще стучали лопаты. Кто-то из дружинников негромко запел, и кто-то другой велел ему заткнуться.

Ракитин сидел у костра на чурбаке и разглядывал схему, которую Стерлигов успел перерисовать для него с полковничьего листа, вместе с дорогой к складам. Он поворачивал ее к огню то так, то этак и время от времени что-то обводил карандашом.

Стрижак пришел пешком, ведя коня в поводу.

— Полковник велел смотреть за краями всю ночь, — сказал он и сел на землю у огня. — Мои по двое уходят. До утра.

— Он всерьез собирается здесь стоять? — спросил я.

— А чего ж не стоять. — Стрижак вытянул к огню больную ногу. — Пойдет японец по дороге, на гати мы его и положим. Сколько придет, столько и положим. Место доброе, лейтенант правильно выбрал. Только весь лес полковнику не закрыть. Людей нет. Справа у него полсотни дружинников на версту, а слева и того меньше.

— Зато теперь мы хотя бы знаем, где ждать неприятностей, — сказал Ракитин, не отрываясь от листа. — Вчера мы и этого не знали.

— А если они все-таки обойдут нас с двух сторон?

Ракитин повернул ко мне схему и провел пальцем от террасы назад, мимо лощины, туда, где карандашная линия уходила к горным складам.

— Тогда остается вот эта дорога. И надо, чтобы об обходе мы узнали раньше, чем японцы на нее выйдут.

* * *

(*) Гривы — это вытянутые невысокие возвышенности (гряды) на местности.

Чаще всего грива — линейно вытянутое повышение: длиной от нескольких сотен метров до десятков (а местами и сотен) километров, шириной от десятков до сотен метров, а высотой обычно всего в несколько метров (редко до 20–30 м). Они могут быть:

речными — бывшие прирусловые валы, которые со временем отошли от русла, заросли и стали частью поймы; они часто окаймляют старицы;

ледниковыми или водно-ледниковыми — гряды, сформированные движением и таянием ледника;

эоловыми — образованными ветром (например, закреплённые песчаные гряды);

суффозионными или эрозионными — возникающими из‑за вымывания мелких частиц или размыва почвы.

Из‑за возвышения на гривах суше, чем в понижениях рядом: вода стекает, и такие места часто покрываются лесом (например, сосновыми борами) или сухой луговой растительностью.

* * *

Максимов с матросами

Глава 22

Повязка на пятке у Тимонина за ночь присохла. Я размачивал ее кипяченой водой из котла и снимал по одному слою. Тимонин лежал на сене, задрав ногу на свернутую шинель, и смотрел в крышу.

Красная полоса на голени почти сошла, остался бледный след до середины икры. Узлы в паху уменьшились и под пальцами больше не болели. Лоб влажный, но не горячий, пульс около девяноста. Ночью он спал, это было видно по лицу.

— Полоса ушла, ваше высокоблагородие, — сказал он.

— Полоса ушла. Пятка осталась.

Рана очистилась, дно у нее порозовело. Зато сбоку, ближе к подошве, пятка припухла, и кожа там лоснилась. Я нажал на это место пальцем. Тимонин дернул ногой и зашипел.

Кожа на пятке толстая, как подметка, и гной сквозь нее не выйдет. Он пойдет вглубь, к кости. Тогда через месяц кто-нибудь будет выскабливать Тимонину пяточную кость, а ходить он будет с палкой до конца жизни. Это если страшно повезет.

Пичугин достал из котелка скальпель. Инструменты кипели у него с рассвета.

— Будет больно, — сказал я. — Недолго. Держи ему ногу.

Кокаин в воспаленной ткани почти не действует, а колоть его в такую кожу больнее, чем резать. Я разрезал по краю припухлости, вдоль подошвы, на полпальца. Гной пошел густой, желтый, с кровью, и его оказалось больше, чем я думал. Тимонин выругался. Я промыл полость, заложил в разрез узкую полоску марли с мазью, чтобы края не слиплись раньше времени, и забинтовал.

— Ногу держать, как держал. И пить.

— Да пью я. Уже не лезет.

— Значит, через силу.

Кочетов сидел у стены и придерживал шину здоровой рукой. На то, как я режу Тимонина, он смотрел с большим интересом.

Пальцы у него отекли и блестели, но остались теплыми. Я сдавил ноготь среднего. Ноготь побелел и сразу порозовел снова. Бинт над шиной врезался в отекшую кожу у локтя, и этот край я перебинтовал свободнее. Шина должна держать кость, а не душить руку.

Повязку на ране промочило сукровицей. Края раны покраснели, и предплечье было горячее здорового. Но гноя пока не было, хруста под пальцами тоже. Я наклонился к ране. Пахло кровью и мазью, не гнилью. На третьи сутки огнестрельный перелом может выкинуть что угодно, вплоть до гангрены. Но ее вроде не было.

— Ваше высокоблагородие, а в роту меня теперь не вернут?

— Месяца два ждать.

— А куда ж меня?

— В лазарет, к доктору Баронову. Когда будет на чем.

Кочетов подумал над этим и огорчаться не стал.

Зыков встретил меня новостью. Ночью, когда он ходил в кусты, грыжа вышла снова.

— Я на траву лег да сам ее и вправил, — сказал он. — Как дома. Десять лет она меня слушалась.

— Позавчера не послушалась.

— Позавчера я тридцать верст прошел.

Возразить было нечего. Я уложил его на спину и размотал бинт. Валик за ночь сполз на бедро, и грыжевые ворота пропускали два пальца. Я велел покашлять. Под пальцами толкнулось, но наружу ничего не вышло. Живот мягкий, не вздут и нигде не болит. Газы отходят, рвоты не было ни разу.

Значит, ничего не ущемилось. Пока.

Новый валик я свернул туже, из полотенца и сложенной вчетверо портянки, и примотал восьмеркой в два слоя.

— Бандаж бы мне, — сказал Зыков. — Был у меня, на пружине. Ремень весной сгнил.

— Бандажом теперь не обойдешься. Резать надо.

— Тут?

— Нет, не тут.

Зыков посмотрел на мой стол из двери на двух чурбаках и больше ни о чем не спрашивал.

Остальных я обошел быстрее и записал в книжку, по строчке на каждого. У Лобанова кисть теплая, ноготь розовеет сразу, повязка сухая. Аникеев спал у него в ногах, обняв берданку. Кузовлев жаловался, что ночью дергало икру, но отека не было, и края раны остались чистыми. Матрос с плечом дышал свободно, без жара. Возчику с бедром ночь далась легче всех, утром он первым делом попросил есть. Старик с белой бородой просидел всю ночь, привалившись к столбу: лежа он задыхался. Отеки поднялись у него до колен, пульс сбивался так же, как на марше. Ему нужны были наперстянка и неделя в постели. Наперстянки у меня не было, а постели здесь не было ни у кого.

Подводы стояли у дороги, где их поставили с вечера. Лошади провели ночь в упряжи, и возчики подкладывали им сено, не распрягая. Рыжий мужик с крайней телеги обстукивал обухом топора разболтанное колесо. Я, почти как персонаж Гоголя, спросил, доедет ли то колесо до складов.

— Доедет, — сказал он. — А дальше как бог даст.

Дальше складов ему ехать было некуда, но я промолчал.

Вестовой из штаба пришел в шестом часу и подал записку.

«5 ч. 40 м. Мост на восьмой версте за ночь подправлен дружинниками. Груженые подводы пропускать по одной, следующую не раньше, чем пройдет предыдущая. Стерлигов».

— И подъесаул велел передать, — добавил вестовой. — Казаки на тех же тропах, что вчера. Пока тихо.

Около семи со стороны складов приехал верховой. Немолодой дружинник на низкорослой мохнатой лошади, в халате, мокром до колен. Он спросил доктора Дмитриева и долго расстегивал сумку, прежде чем достать сложенный листок.