Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 81

Двое не выдержали и побежали назад, вверх по тропе. С японского берега, сверху, дважды выстрелили трехлинейки, громко, с эхом по распадку. Первый бегущий упал сразу. Второй пробежал еще немного, сел в бамбук и больше не поднялся.

Наверху, у Тихона, сначала ничего не было слышно. Потом оттуда донесся короткий крик, и все.

Стрижак досчитал до ста. На склоне никто не шевелился. Только у бревна кто-то стонал на одной ноте.

— Вниз, — сказал Стрижак. — Собираем оружие. Офицерскую сумку мне. Лишнего не брать. Десять минут.

К ручью Стрижак спускался боком, хватаясь за бамбук. Правая нога после лежки слушалась плохо.

Бамбук над площадкой срезало по колено, на стволах берез белели свежие рубцы. Японцы лежали так тесно, что Бабкину пришлось растаскивать их за ремни, чтобы добраться до винтовок. Кое-кто среди них был жив. Один сидел, привалившись спиной к бревну, держал на коленях то, что осталось от правой руки, и смотрел на казаков без всякого выражения. Другой, совсем молодой, лежал на спине и повторял одно и то же слово. Это слово Стрижак знал еще с Маньчжурии. Японец просил воды.

Курочкин, спустившийся сверху, остановился над ним, посмотрел на подъесаула и взялся за флягу.

— Дай ему воды, и все, — сказал Стрижак. — Свои подберут.

Доктор бы тут сел перевязывать. Потом велел бы рыть яму на всех и ставить над ней столб с числом, как тогда на тракте. Только доктора здесь не было, а до увала было рукой подать.

Офицер нашелся в бамбуке, ниже по склону, лицом вниз. Стрижак перевернул его. Молодой, с короткими усами, глаза открыты. Сумка была под ним, темная с одного бока. Стрижак снял ее вместе с ремнем, потом бинокль и компас. Саблю с убитого отстегнул Тихон, пришедший с подъема.

— Возьму, ваше благородие?

— Бери. Только чтоб не брякала.

Передних Тихон нашел обоих. Один остался лежать на подъеме. Второй отполз в бамбук и сидел там, зажимая бедро обеими руками.

Кошкин сунул за пазуху холщовый японский мешок с сухарями и сделал вид, что так и было.

Пока казаки работали, Стрижак считал. У бревна и в ручье тринадцать. На склоне шестеро, с офицером и унтером. Двое на тропе к увалу. Двое передних. Двадцать три, и назад не ушел никто. Живых среди них набиралось человек семь. До утра доживут не все.

Своих он пересчитал дважды. Все стояли на ногах, и ни у кого не было даже царапины.

Буров стоял над тем местом, где ставил короб, и сматывал нитку на локоть. От куста там не осталось ничего.

— Ну, Никита, — сказал Стрижак и хлопнул его по спине так, что Буров качнулся. — Бочкарев бы тебя расцеловал.

— Бочкарев сказал бы, что я долго копался, — сердито ответил Буров и продолжал сматывать, а сам улыбался.

— Ай да доктор, — сказал Стрижак вслух, вспомнив изобретателя мины. Бабкин оглянулся на него и засмеялся.

Радоваться дальше было некогда. Грохнуло на весь лес. Если на увале кто-то есть, там слышали, и через полчаса сюда придут другие. Стрижак посмотрел на часы. С мины прошло девять минут.

— Уходим.

Уходили не тропой, а прямо вверх, через бамбук, и дальше гребнем к мари. Тихона и Черкасова Стрижак оставил на гребне над распадком: сидеть час, смотреть, кто придет на шум, и если придут, считать. Остальные спустились к опушке, к Шатрову и коням.

Шатров слышал мину и стрельбу, а больше ничего не знал. Увидев своих, он перекрестился.

У коней казаков прорвало. Все заговорили разом, перебивая друг друга: как японец сидел в ручье, как унтер вытянул руку, как Буров пятился с нитью. Кошкин раздал японские сухари. Бабкин раскусил один и выругался: сухарь был пресный и твердый. Стрижак не мешал. Сам он сел на кочку, вытянул ногу и закурил в первый раз с полудня.

Двадцать три человека. У Мереи он видел, как с транспортов все утро сходили роты, одна за другой, и сколько их сошло, так никто и не сосчитал. Двадцати трех человек японцы там и не хватятся. Завтра пришлют других.

Тихон с Черкасовым вернулись через час. На шум никто не пришел, ни с увала, ни с дороги.

К террасе выехали, когда солдаты Корепина еще копали. У поворота к лощине Буров придержал вьючную лошадь. Короб на ней остался один.

— Доктору что сказать, ваше благородие?

— Скажи, одну истратили, — сказал Стрижак. — Остальное я сам. Сначала полковнику.

* * *

Казаки вернулись в восьмом часу. Стрижак проехал мимо сарая, не останавливаясь, только махнул плетью, а через четверть часа за мной пришел вестовой.

В штабе Стрижак стоял у стола, в тине до колен. На столе лежал лист из книжки Стерлигова, исчерченный карандашом.

— Справа, где лес к мари сходит, тропа есть, — говорил он. — Покосная. По ней сено на волокушах возят. Идет по опушке, потом в лес, по склону, и выходит на террасу сбоку, за версту от дороги. Пеший пройдет по одному, а то и по двое. Батальон пройдет, если не торопиться. На карте ее нет. Вот она. — Он ткнул пальцем в лист. — По левому краю гривы. Мы по двум прошли, по одной до самого ивняка. Пехоте можно, только медленно и по колено. А пушку не протащишь.

— А японцы? — спросил Арцишевский.

— В лесу справа следы. Сегодняшние. Трое шли, может, четверо. Не сапоги, башмаки, короткие, с гвоздями в три ряда. У наших таких нет. Шли от увала сюда, к мари, постояли на опушке и ушли обратно. И вот.

Он положил на стол смятую пачку. Ракитин взял ее, расправил и поднес к лампе.

— Японские папиросы, — сказал он. — Казенные. Табак у них казенный, как у нас водка.

— Корепин доносил о взрыве в лесу справа, в шестом часу, — сказал Арцишевский. — И о стрельбе. Это вы, подъесаул?

— Мы, господин полковник.

Стрижак рассказал коротко. Японцев встретили на тех же следах, на полпути к увалу. Двадцать три человека при офицере, и офицер шел с компасом и на каждой остановке что-то записывал. Стрелять по ним в лесу Стрижак не стал, а послал за Буровым. Буров поставил у ручья одну мину, остальное доделали трубы.

— Сколько ушло? — спросил Арцишевский.

— Ни одного. Все там и лежат, кто насмерть, кто нет.

— Ваши?

— Все целы.

Про тех, кто лежал там не насмерть, я спрашивать не стал. Без перевязки, в мокром лесу, до утра из них мало кто доживет.

— Хорошо, — сказал Арцишевский. — Только впредь, подъесаул, в дело без моего приказа не ввязываться. Мне от ваших людей нужны глаза.

— Слушаюсь.

Стрижак снял с плеча японскую офицерскую сумку и положил на стол рядом с пачкой. Ракитин вынул из нее записную книжку и долго листал у лампы.

— До ручья у него все нарисовано, — сказал он. — Увал, тропа, распадок. Дальше пусто.

— Дальше он не дошел, — сказал Стрижак.

— Значит, теперь японцы знают, что мы там, — сказал Арцишевский.

— Знают, что кто-то есть. Рвануло на всю округу, и разведка к ним не вернулась. А куда ведет покосная тропа, они сегодня так и не узнали. Двое моих потом еще час сидели на гребне, смотрели, кто придет на шум. Никто не пришел.

Арцишевский помолчал.

— Двадцать три человека при офицере у меня на фланге. За ними кто-нибудь идет, подъесаул? Что-нибудь покрупнее?

— Разведка, — сказал Стрижак. — Не батальон. Батальона там не было.

— Пока не было, — сказал Ракитин.

Лагутин доложил про дорогу к складам. Верст двенадцать. Подводы пройдут, но на двух подъемах будет тяжело, а мост через ручей на восьмой версте гнилой. Его надо подправить, не то первая же груженая телега уйдет вместе с ним в ручей.

Арцишевский слушал, глядя на лист.

— Господин полковник, — сказал Ракитин. — Раненых и часть имущества я бы приготовил к отправке заранее. Не отправлял бы, а приготовил. Подправить мост. Держать подводы доктора наготове. Лишние патроны и половину сухарей отвести к развилке. Если придется уходить, уходить надо будет быстро, и думать о мостах станет некогда.

Полковник молчал с минуту.

— Мост подправить, — сказал он. — Сегодня же, саперами из дружины. Подводы доктора держать запряженными. Патроны сверх того, что в окопах, и половину сухарей к развилке. — Он поднял голову. — На этом все. Отходить я не собираюсь, господа. Я собираюсь драться здесь.