Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 80

Коней оставили в сыром логу у опушки, при Шатрове. Шатров после раны в бедре долгой ходьбы не любил и спорить не стал. Остальные пошли пешком.

Следы шли старой тропой, по которой поселенцы, видно, ходили с увала на покосы. Казаки держались сбоку от нее, по одному, шагах в десяти друг от друга, чтобы не затоптать японских следов. Первым шел Мальцев, за ним Стрижак. Лес на склоне был смешанный: пихта, ель, кривые каменные березы, а под ними бамбук, местами по грудь. После дождя с листьев капало, и мокрая подстилка не трещала под ногой. Зато бамбук шуршал, как его ни раздвигай, и шли медленно.

Через версту правая нога у Стрижака стала чужой. Ремень на сапоге держал носок, но по корням и кочкам нога уставала вдвое быстрее, чем на дороге.

Тропа спустилась в распадок. По дну шумел ручей, вздувшийся после дождей, бурый и быстрый. Через него лежала старая пихта, ободранная сверху до голого ствола. Японские следы сходились к ней с обоих берегов. Казаки перешли ручей выше, по камням, чтобы не наследить у бревна. Стрижак оглянулся на это место и пошел дальше.

С полверсты за распадком склон стал положе, а лес реже. Здесь Мальцев остановился, присел и поднял руку. Казаки легли, кто где стоял.

Стрижак подполз к нему. Мальцев ничего не сказал, только показал подбородком вперед и вверх.

Между стволами, шагах в двухстах, по тропе спускались двое. Шли с винтовками в руках, не торопясь, и больше смотрели по сторонам, чем под ноги. Минуты через три за ними показались остальные. Японцы выходили из-за деревьев один за другим, и Стрижак считал. Двадцать один, с передними двадцать три.

В середине цепочки шел офицер, невысокий, с саблей на боку. Саблю он придерживал рукой, чтобы она не цеплялась за бамбук. На ремне через плечо у него висела полевая сумка. Шагов через полсотни он останавливался, доставал компас, смотрел вперед и по сторонам, потом раскрывал на колене книжку и писал. Солдаты в это время садились, где стояли, а двое уходили в лес вправо и влево, шагов на тридцать, и скоро возвращались.

Шли толково, черти. Офицер работал так же, как Ветлугин на своих участках под Мереей: шаг, другой, глянуть в компас, записать. Только землемер нарезал землю под поселенцев, а этот снимал тропу под батальон. Если он дойдет до мари, а потом по покосной до террасы, к ночи у японцев вся тропа будет на бумаге. А завтра по этой бумаге пойдут роты, прямо за окопы Корепина.

Стрелять сейчас было нельзя. Двадцать три против семерых, в лесу, где дальше сотни шагов ничего не видно. Японцы залягут за стволами, начнут отвечать, и драка затянется до темноты. На выстрелы прибегут с увала, если там кто-нибудь есть. А офицер с книжкой под шумок уйдет назад.

Нужно было, чтобы японцы сбились в кучу и чтобы вся куча легла разом. Для такого дела во вьюках у Стрижака лежали восемь мин. Только вьюки остались при докторе, и при них Буров. Бурова он там оставил сам, чтобы не таскать мины по марям без дела.

Стрижак вспомнил бревно. Японцы идут по следам своих разведчиков, значит, и через ручей пойдут по нему. Переходить по бревну можно только по одному. Пока первые переходят, остальные будут стоять у воды и ждать своей очереди.

Он отполз назад, к Курочкину.

— Бегом к Шатрову, бери коня и к доктору. Бурова сюда, с минами. Пусть возьмет две и все, что к ним. До опушки верхом, а оттуда пешком, ручьем, снизу, от мари. На тропу не выходить. Ждем у бревна.

— А если не поспеем, ваше благородие?

— Значит, не поспеете. Ступай.

Курочкин ушел вниз, пригибаясь, и бамбук за ним почти не шелохнулся.

Остальных Стрижак увел назад, к ручью. Японцы двигались медленно, и уйти от них вперед было нетрудно.

Над распадком японцы встали на привал, шагах в трехстах выше бревна. Офицер сел на пень и опять что-то писал. Солдаты сидели вдоль тропы, держа винтовки на коленях, доставали из котелков холодный рис и ели руками. Двое передних спустились к самому краю склона, постояли, посмотрели вниз, на ручей, и вернулись к своим.

Стрижак первый раз в жизни оказался рад японской аккуратности.

Казаки лежали в бамбуке на другом берегу, выше по ручью. Гнус набивался в глаза и в уши, а бить его было нельзя, даже отмахиваться толком нежелательно, и лица прятали в рукава. Мальцев рядом мял в кармане клубок из бинта, который доктор велел ему жать еще в Александровске. Рука у него давно работала как надо, а клубок он так и носил. Стрижак вытянул ногу в папоротнике и не шевелил ею. Нога гудела от колена до пальцев.

Буров пришел снизу, по дну распадка, по колено в воде, с серым коробом на плече. Курочкин нес за ним второй. Они держались под самым берегом, и шум ручья глушил шаги. Буров, по словам Курочкина, ругался от самой лощины: опять его бросили при вьюках, а теперь гоняют по лесу, как мальчишку. Здесь он не сказал ни слова. Опустил короб в папоротник, вытер лоб рукавом и спросил шепотом:

— Где?

Стрижак показал. Тропа сбегала к ручью крутым склоном, и у самой воды, перед бревном, склон кончался площадкой шагов в десять. На ней японцы и будут стоять, пока первые переходят.

— Вторую ставить?

— Одну. Вторая нам у Быкова пригодится. Их всего восемь, а воевать нам, по всему видать, еще долго.

— Сами-то где ляжете?

— Тут, где лежим.

— Ага, — сказал Буров. — Сюда не полетит.

Он перешел ручей ниже бревна, по камням, и выбрался на берег по корням, чтобы не оставить следов на глине. У края площадки он долго лежал на животе и смотрел вдоль тропы. Потом отполз в заросли над тропой и пропал. Что он там делает, Стрижак смотреть не стал.

Минут через десять Буров выбрался из бамбука, пятясь, и потянул за собой нить, присыпая ее палыми листьями. Довел ее до выворотня повыше, сбоку от тропы, и лег за корни. Бамбук там, где он прошел, стоял как стоял.

Своих Стрижак разложил сам. Черкасова, Бабкина и Кошкина он оставил рядом с собой, откуда площадка у бревна была видна вся. Тихона с длинной засадной отправил наверх, туда, где тропа выходит из распадка на этот берег. Передних надо было пропустить мимо, а взять потом, когда ударит. Мальцева с Курочкиным он перевел на японский берег, высоко, в стороне от тропы. Их дело было последнее: кто побежит назад, к увалу.

Каждому он сказал одно и то же.

— Начинает мина. До мины не дышать. После бьют одни трубы, по тем, кто на ногах. Трехлинейки молчат, пока кто-нибудь не побежит. Офицера, если устоит, первым.

Японцы поднялись минут через двадцать.

Передние спустились к ручью. Один постоял у бревна, глядя на воду. Второй поднял голову и долго смотрел на склон напротив, прямо туда, где лежал Стрижак. Стрижак смотрел на него сквозь стебли и ждал. Японец отвернулся и пошел по бревну, расставив руки, а товарищ за ним. Перейдя, оба полезли вверх по тропе, к Тихону.

Остальные спускались цепочкой. Головной уже ступил на бревно. На площадке сбилось человек двенадцать, и сверху подходили еще. Офицер остановился на склоне, у начала спуска, и раскрыл свою книжку.

Ударило коротко и тяжело, даже уши заложило. Над площадкой встал серый дым и пополз вдоль ручья, низко над водой. С берез на обоих берегах посыпались листья и мелкие сучья.

Дым сносило медленно. На площадке никто не стоял. Те, кто ждал очереди к бревну, лежали друг на друге, и вся эта куча шевелилась. Японец, шедший по бревну, сидел в ручье и держался за ствол обеими руками.

Уцелели те, кто не успел спуститься, человек восемь на склоне. Офицер стоял на коленях, без фуражки, и что-то кричал, показывая рукой в дым. Стрижак выстрелил и собственного выстрела не услышал: в ушах после мины звенело. Офицер повалился на бок и съехал по склону в бамбук.

Японцы наверху залегли и били по кустам над площадкой, откуда рвануло. Там никого не было. Насадки работали без спешки. Японец за пихтой приподнялся перезарядить и ткнулся лицом в мох. Другой встал на колено, и его опрокинуло навзничь.

Унтер с биноклем на шее перестал стрелять. Он лежал за пнем выше всех и смотрел через ручей на этот склон, туда, где были казаки. Потом приподнялся, крикнул и вытянул руку. Черкасов выстрелил, и рука упала.