Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 78

Стрижак за это время съездил к мосту и вернулся.

— Японцы, — сказал он, слезая с коня. — Разъезд на пост наскочил, пятеро конных, и сразу назад. А за разъездом пехота. Рота, может, больше. Опушкой идут, канавой вдоль дороги, к мосту подбираются. Хотят, видать, глянуть, сколько нас тут. Максимов молчит. Ждет, пока на луг выйдут.

— А ты?

— А я к нему. Тихон, Савелий, за мной. Остальным при докторе.

Они ушли пешком, вниз, к ивняку у воды.

Японцы вышли из леса минут через двадцать. Цепь, за ней шагах в ста вторая. Шли быстро, пригибаясь, с большими интервалами. Впереди первой цепи шел офицер с саблей в руке.

На нашем берегу никто не стрелял. Шестьсот шагов. Пятьсот. Я слышал, как рядом дышит Пичугин.

Потом из кустов над обрывом ударили винтовки. Не залпом, а вразбивку, каждая по своей цели. Офицер упал первым, и сабля блеснула в траве. За ним упал еще один в первой цепи, потом еще. Японцы легли. Было видно, как они вжимаются в мокрую траву, поднимают головы и ищут, откуда бьют. Дыма над нашими кустами не поднималось, и искать им было не по чему.

Матросы стреляли с диоптрами, как их учили на стрельбище под Корсаковом. Тот, кто поднимал голову над травой, второй раз ее уже не поднимал.

Японская цепь начала отвечать. Пули щелкали по ивам над обрывом и уходили выше, в склон, а одна шлепнула в стену сарая над моей головой.

Вторая цепь переползала к первой, а левее, у дороги, японцы набивались в канаву. Оттуда до моста оставалось шагов триста, и из кустов над обрывом их было не достать.

Их достали из ивняка ниже моста, где лежали Стрижак, Черкасов и Тихон. Выстрелов я оттуда не слышал вовсе.

— В канаве, — сказал Ракитин, не отрываясь от бинокля. — Один перестал шевелиться, второй. Остальные головами крутят. Ищут на нашем берегу, а не сбоку.

Потом в канаве кто-то прокричал команду. Японцы поднялись разом, человек сорок, и бегом кинулись по дороге к мосту.

Тогда за баней заговорил пулемет. Длинная очередь прошла вдоль дороги, и бегущие упали. Не залегли, а упали. Те, кто остался на ногах, повернули назад. Пулемет дал еще одну очередь, короткую, и замолчал.

Вся атака заняла меньше минуты.

К опушке японцы отходили перебежками, по одному, по двое, и матросы стреляли им вслед. Через четверть часа на лугу никто не двигался, только раненый у дороги пытался ползти. Скоро перестал и он. Сколько их там осталось, я не считал. Матросы потом говорили, что за полсотни.

Стрельба впереди началась, когда пулемет еще не остыл. Далеко, за деревней, в голове колонны. Там гулко били берданки, одна за другой, и между ними хлопали японские винтовки. Над лесом поднялся белый дым. Дружинники палили в лес.

Что там происходит, не знал никто. Обозные на последних подводах повскакивали. Кто-то закричал, что японцы впереди и дорогу отрезали. Возчик крайней телеги начал заворачивать лошадь назад, к мосту, и Пичугин повис у нее на узде.

Я стоял у сарая и смотрел то назад, на луг, то вперед, на дым над лесом. Колонна растянулась на шесть верст. Между головой и хвостом лес, дорога в одну колею и ни одного провода. Стреляли сразу с двух концов. Где японцы покажутся через час, не знал никто. Ни я, ни Арцишевский, ни, может быть, сами японцы.

Через полчаса от головы прискакал Курочкин. Японский разъезд, человек шесть, вышел из леса к подводам, выстрелил по ним и ушел обратно раньше, чем дружинники подняли берданки. Одного возчика ранило в бедро, убило лошадь. Дружинники еще минут пять стреляли в лес, где уже никого не было.

— Пятеро, которых видел Мокрецов, — сказал Ракитин. — Или другие пятеро. Это теперь все равно.

У моста ранило двоих матросов. Дятлова пуля нашла в кустах, когда он приподнялся перезарядить. Попало в голову, и умер он раньше, чем его донесли до меня. Второму пробило плечо навылет, под ключицей, сверху вниз. Кровь шла несильно, без толчков, пульс на руке был. Дышал он без пены на губах и без свиста в ране. Значит, легкое пуля обошла или задела краем. Я закрыл обе раны сухой марлей, прибинтовал руку к груди и посадил его на подводу к Кочетову. Корепину оцарапало щеку, и от перевязки он отказался.

К вечеру матросы раскатали настил моста и сбросили плахи в реку.

В Дальнее основные силы вошли в девятом часу, уже в сумерках. Я пришел с последними подводами. Арцишевский стоял на улице у колодца, без фуражки, и пил из ведра.

— Сколько у вас, доктор?

— Двадцать шесть на подводах. Раненых восемь. У моста убит один матрос.

— Знаю.

Он вытер усы и поставил ведро на сруб.

— Завтра людям спать. Утром Максимов поедет искать позицию.

* * *

Максимов, Стерлигов и Корепин выехали из Дальнего в седьмом часу, при двух вестовых. Дорога к горным складам уходила от деревни на запад, в сопки. Ночью дождь перестал, колея подсыхала по гребням, а в колдобинах стояла вода.

Первое место Корепин присмотрел еще ночью по карте. Голый бугор в версте от околицы, с покосом по склону. Оттуда открывалась вся деревня и дорога за ней до леса.

Максимов поднялся на бугор пешком, постоял на вершине и огляделся. Обзор был хорош, даже слишком. Бугор торчал над долиной один, и его было видно отовсюду: с дороги, с сопок за рекой, из любого окна в Дальнем. Японской артиллерии не понадобится даже пристрелка. По обе стороны бугра стоял березняк, редкий и сухой, проходимый хоть строем. Японцы займут деревню, поставят пушки за огородами и пошлют пехоту березняком в обход.

Свою батарею под Корсаковом Максимов ставил по-другому: видеть все самому и чтобы тебя не видел никто. На море это получалось проще.

— Не годится, — сказал он.

— Я так и думал, — сказал Корепин. — Но посмотреть было надо.

Второе место нашлось в трех верстах дальше. Ручей пересекал дорогу в глубоком логу, через него лежал мост в два бревна с настилом. Ближний берег был крутой, сажени на три высотой, и с дороги казалось, что подойти к нему можно только по мосту.

Максимов спустился в лог и прошел вдоль ручья шагов по двести в обе стороны. Воды было по колено, дно каменистое, перейти можно где угодно. А на ближнем берегу стоял бамбук выше человеческого роста, и из окопа на гребне видно было шагов на полтораста.

— Полтораста шагов, — повторил Стерлигов. — Сколько это у вас, Александр Прокофьевич?

— Чуть больше полкабельтова. Японцы подойдут на бросок, прежде чем мы их увидим.

Корепин считал в шагах, Стерлигов в саженях, Максимов по привычке в кабельтовых, и переводить им приходилось всю дорогу.

Третье место показал поселенец из Дальнего, которого Корепин взял проводником. Он возил отсюда сено. Верстах в пяти от деревни дорога сбегала с увала в широкую сырую низину и шла через нее по гати, по бревнам, уложенным поперек и засыпанным землей. Гать тянулась шагов на шестьсот. По обе стороны лежала марь: кочки, осока, черная вода между кочками, кое-где кривые лиственницы в человеческий рост. За гатью дорога поднималась на сухую террасу и уходила в лес.

Максимов съехал с гати в сторону и провалился вместе с лошадью почти по брюхо. Лошадь выдралась сама, и на бревна он вернулся мокрый до пояса.

— Вот, — сказал он. — Это нам и надо.

С края террасы просматривалось все. Гать, марь, а за марью длинный открытый склон увала, по которому дорога спускалась от Дальнего. От леса на увале до террасы набиралось около двух тысяч шагов, и весь этот путь японцам придется пройти на виду. Внизу они сойдутся к гати, потому что марь не пустит их больше никуда. А в лес на террасе их пропустит только дорога.

Максимов прошелся по краю террасы, глядя вниз, и стал говорить. Говорил он быстро и показывал рукой.

Полевые пушки, все четыре, ставить сзади, на подъеме, шагах в трехстах от края, за деревьями. Оттуда им видны и гать, и склон увала. Два пулемета у выхода с гати, по сторонам дороги, чтобы били вдоль бревен. Третий в резерв, к полковнику. Пехоту в окопы вдоль бровки, вправо и влево от дороги. Дружины во второй линии и в резерве.