Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 77

Дождь пошел около семи. Сначала мелкий, и на него никто не обратил внимания. Через полчаса лило так, что по колеям побежали ручьи.

Дорогу развезло за час. Колеса уходили в грязь по ступицу, лошади скользили и садились на задние ноги, возчики слезали и брели рядом по колено в жиже. Люди шли обочиной, по траве, и скоро размесили и ее. Шинели и халаты намокли. Мокрая шинель тяжелее сухой фунтов на десять, и эти десять фунтов человек несет на себе весь день.

Японцы за все утро не сделали ни одного выстрела. Мы прекрасно обходились без них.

Люди начали садиться у дороги еще до первого привала. Хуже всех держались бывшие каторжные. У многих на щиколотках остались старые рубцы от кандалов, тонкая блестящая кожа, натянутая на кость. Мокрое голенище стирает ее за версту, до живого. Таких я узнавал по походке: идет осторожно, короткими шагами, и все время смотрит под ноги. Рубцы я обкладывал ватой, по ней пластырь кругом, а сверху обматывал полоской от портянки, чтобы голенище терло тряпку, а не человека.

Старики сдавали иначе. Один, с белой бородой до пояса, сел на обочину и сидел с открытым ртом. Губы синие, ноги отекли так, что голенища врезались в икры. Пульс на запястье сбивался. Два удара частых, пауза, потом слабый, потом снова частый. Сердце у него давно никуда не годилось, а марш по грязи доделывал остальное. Сердечных капель в моей сумке не было. Была подвода, на нее я его и посадил.

Зыкова, плотного мужика за пятьдесят, я заметил потому, что он шел, держась рукой за пах. На подводе я расстегнул ему штаны. Справа в паху выпирала грыжа размером с кулак. Тугая, болезненная, но не каменная, и кожа над ней не покраснела. По его словам, выходила она лет десять и всегда уходила сама. Сегодня не ушла.

Если такая ущемится на марше, кишка в ней через несколько часов начнет умирать. Резать ее надо на столе, при хорошем свете, а у меня до вечера не будет ни того, ни другого. Я подложил Зыкову под таз свернутый халат, велел дышать ртом и минуты две мягко давил ладонью, направляя грыжу туда, откуда она вышла. Под рукой булькнуло, и выпячивание опало. Зыков выдохнул. Валик из сложенного полотенца я примотал ему бинтом поверх грыжевых ворот, восьмеркой через бедро.

— Тяжелого не поднимать. Пойдешь, когда скажу. Выйдет опять, сразу ложись и зови меня.

Привалы Арцишевский давал, как обещал. Каждый час колонна вставала на десять минут, и я шел вдоль дружин и заставлял садиться на мешки, на жерди, на что угодно, только не на землю. Тем, кто стер ноги, велел разуваться и перематывать портянки: сухим концом на ступню, мокрым на голень. Сухих концов скоро не осталось ни у кого. Но полусухой все равно лучше мокрого.

У старосты в Хомутовке я с утра выпросил десяток сальных свечей. На остановках ими натирали пятки, пальцы и кожу между пальцами. Под салом кожа размокает медленнее. Свечей хватило ненадолго, и Стрижак, поворчав, отдал кусок сала из своих вьюков.

В дождь пить никто не хотел. Людям казалось, что они и так мокрые насквозь. Только под мокрым халатом, с винтовкой и патронами, человек потеет не меньше, чем в жару, а из луж я пить запретил еще вчера. На большой стоянке кашевары вскипятили под брезентом два котла, и я ходил с кружкой по дружинам и смотрел, чтобы каждый выпил свое. Двое из тех, что сели утром, после горячего чая поднялись и пошли сами.

Сычев с утра хромал на обе ноги и к первому привалу отстал на полверсты. Там я его разул. Сено в сапогах сбилось комом под пальцами, но пластырь держал, и ссадины под ним были чистые, только края побелели от сырости. Я перемотал ему ноги, набил сапоги заново, туже, сухой травой из-под телеги, и посадил на подводу к Тимонину. Через час снял.

После обеда Сычев шел в строю и больше не отставал. Когда я проезжал мимо, он поднял руку к фуражке и сделал вид, что не хромает.

Тимонин лежал на подводе с ногой на мешке. Полоса на голени к обеду побледнела и выше колена не поднималась. Озноб у него прошел. Я заглянул под повязку и закрыл обратно.

К полудню из строя успели выйти человек сорок, и ни у одного не было раны. Кого-то поднимали соседи, кого-то я, кого-то подбирали подводы. Тех, кто отстал совсем, забирал заслон Максимова, догнавший колонну к девяти.

Стрижак со своими весь день то пропадал, то появлялся. Казаки уходили по двое в сопки по обе стороны дороги и через час-полтора возвращались, мокрые до седел. Кто-нибудь из них проезжал мимо меня вперед, к полковнику. Сам Стрижак один раз показался из березняка справа, грязный по пояс, напоминающий лешего на коне, махнул мне плетью и снова пропал.

Около одиннадцати, когда я был у подвод с ранеными, Шелестов и Курочкин вывели из леса дружинника. Он шел между их конями и держался за стремя Шелестова. Серый халат порван на спине, шапка без креста, в руке берданка без затвора. Лет сорока, рыжая щетина, глаза красные.

— Третьей дружины, — сказал Шелестов. — С Поро-ан-Томари. Говорит, японская конница на дороге.

Ракитин ехал при обозе. Он слез с лошади и подошел.

— Где?

— Там. — Дружинник махнул рукой назад, в дождь. — На дороге. Конница. Сотня, не меньше. Я из кустов видал.

— Фамилия?

— Мокрецов. Филипп.

— Когда видели?

— Вчера. Вечером.

— До дождя или после?

Мокрецов подумал.

— Шел уже дождь.

— Дождь пошел сегодня утром, — сказал Ракитин.

— Ну, утром, значит. Я ночь в лесу сидел, спутал.

— Где именно?

— У брода. На речке, где тропа на покосы. Шагов двести от меня.

— Скольких вы видели? Сами, своими глазами.

— Так сотня…

— Скольких видели вы.

Мокрецов замолчал. С шапки у него текло на нос.

— Пятеро ехало, — сказал он наконец. — Может, шестеро. А за ними еще слыхать было. Кони ржали.

— Какие кони?

— Мелкие. Не наши. И ружья у них короткие, за спиной.

— А затвор у вас где?

— Потерял. Когда бежал.

Ракитин велел дать ему сухарей и поставить к нашим дружинникам. Потом посмотрел на меня.

— Пятеро, которых он видел, и сотня, которую он не видел. И не на дороге, а на покосной тропе, в стороне. Разъезд. Туда они вышли лесом, мимо заслона.

— Значит, нас обходят?

— Скорее, смотрят. Обходить будут потом.

К Ближнему подошли в третьем часу. Дождь к тому времени ослаб и сеял совсем мелко, а над рекой лег туман. Деревня стояла на том берегу Сусуи, на пологом склоне, и дорога шла к ней через бревенчатый мост на быках. Река за день поднялась почти до настила. Бурая, быстрая, с пеной у быков. Броды, по словам Лагутина, теперь остались только на карте.

Колонна переходила мост больше часа. Подводы пускали по одной, чтобы не раскачать настил. Мне в этот раз досталось место в хвосте: отставших за день набралось много, и я весь день ездил к ним сам. У моста Арцишевский оставил заслон, почти тот же, что ночью стоял у Хомутовки, только без пушек. Пушки Стерлигова ушли вперед с колонной. Матросы Максимова легли в кустах над обрывом по обе стороны от моста, полурота Корепина за ними, выше по склону. Пулемет поставили на дороге за срубом брошенной бани. На той стороне, у опушки, Корепин оставил пост.

Я перевел через мост последнюю телегу с хромыми и остановился у крайнего сарая. С пригорка возле него луг за рекой был виден до самого леса, с версту. Ракитин подъехал следом и слез с лошади.

Выстрелы раздались за рекой, у опушки. Три или четыре, вразнобой. Японские винтовки, звонкие. Им ответили наши, и снова стало тихо.

Через несколько минут по лугу к мосту бежали двое с поста. Один тащил другого под руку. Матросы у моста приподнялись было, но разглядели своих. Обоих пропустили через мост и отправили ко мне.

Рядовому Кочетову пуля прошла левое предплечье в средней трети, с ладонной стороны на тыл. Рука ниже раны висела под углом, которого у рук не бывает. Сломана лучевая кость. Локтевая, судя по тому, как он держал кисть, уцелела. Крови было немного.

Шину Пичугин отодрал с крыши сарая: две драницы, почти одинаковые. Я обмотал их ватой, вытянул руку за кисть, пока Кочетов выл сквозь зубы, и прибинтовал от локтя до пальцев. Раны закрыл марлей с мазью, края смазал зеленкой. Руку подвесил на косынку.