Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 74

— Ждать, — сказал Стерлигов.

Ждать пришлось недолго. Стрелять наугад японцам, видно, надоело. Головной повернул к берегу, второй за ним. Оттуда было лучше видно деревню и дорогу, и с каждой минутой миноносцы становились больше.

Камень у устья речки. Девятнадцать.

— Головной против камня, — сказал Стерлигов. — Девятнадцать кабельтовых. Ход какой?

— Узлов пятнадцать, ваше высокоблагородие.

На девятнадцать кабельтовых снаряд летел около восьми секунд. За восемь секунд миноносец на таком ходу проходил почти всю свою длину. Это Стерлигов сосчитал в уме, едва услышал ответ.

— Упреждение в корпус.

— Есть. — Шумилов уже крутил маховик.

Дальше Стерлигов сделал то, что советовал Максимов. Показал цель и отошел в сторону.

Первое орудие выстрелило. Белый клуб повис над валом, и ветер потащил его вправо. Всплеск встал за миноносцем. Гладких выстрелил вторым, и его снаряд лег перед носом.

— Вилка, — сказал Шумилов сам себе и тронул маховик.

Третий снаряд поднял воду у самого борта. Четвертый тоже. Миноносцы увидели, откуда бьют, и перенесли огонь на бугор. Снаряд разорвался на склоне шагах в сорока ниже вала, и по брезенту на зарядном ящике застучала земля.

На седьмом или восьмом выстреле у головного, между второй и третьей трубой, коротко полыхнуло. Следом оттуда клубами повалил белый пар, и миноносец сбавил ход.

— Есть! — заорал кто-то у второго орудия.

Шумилов не заорал. Он выстрелил еще раз, мимо. Следующий попал снова, в корму. Что там сбило, Стерлигов не разобрал, только увидел, как над палубой взлетели обломки.

Второй миноносец обошел подбитого с моря, прикрыл его собой и засвистел. Оба повернули прочь. Головной шел тяжело, оставляя за собой пар, второй держался рядом и отстреливался на ходу. Через несколько минут оба скрылись за мысом.

— Дробь, — сказал Стерлигов. Слово было морское, и оно ему нравилось.

Матросы кричали «ура». Шумилов вытер лоб рукавом и сел на станину. Стерлигов раскрыл книжку и записал: 7 ч. 52 м., миноносцы отошли, на головном два попадания, израсходовано двадцать шесть.

Пехота тем временем вышла из леса.

Сначала на дорогу выехали конные, за ними пошли роты. У брода японцы колонну держать не стали. Они рассыпались по обе стороны дороги и пошли лугом, цепями, перебежками, без всякой суеты. За первой цепью показалась вторая. Стерлигов насчитал в бинокль две роты и бросил считать: из леса выходили еще.

А в заливе, далеко за мысом, поднимался дым. Не тонкий, миноносный, а густой, из нескольких труб сразу. Крейсер. Серьезная штука. Подходить на девятнадцать кабельтовых ему было незачем. Он мог разнести этот бугор, оставаясь там, куда сорокасемимиллиметровые не доставали вовсе.

Держать позицию можно было час, от силы два. А там крейсер подойдет, японские цепи дойдут до огородов, и пушки придется бросить вместе с расчетами. Что пишут в приговоре офицеру, который бросил орудия, Стерлигов знал лучше любого артиллериста.

Посыльный от Арцишевского прибежал через огороды, пригибаясь, без фуражки, и протянул сложенный листок.

«Взводу капитана Стерлигова готовиться к отходу. Сниматься по особому приказанию. Арцишевский».

Времени на листке не было. Стерлигов проставил его сам, 8 ч. 05 м., и убрал листок в сумку.

— Передки к орудиям, — сказал он. — Без спешки.

Первый снаряд я услышал, когда сидел на телеге у Лобанова и считал ему пульс.

Короткий высокий вой, потом удар где-то внизу, в огородах. Лошадь в оглоблях рванулась, телега дернулась, и Лобанов охнул.

— Руку держи, — сказал я Аникееву.

Аникеев обхватил доску с рукой обеими ладонями и прижал к телу Лобанова.

Второй снаряд прошел над крышами и разорвался за деревней. Тогда со стороны огородов ударили наши полевые. Я встал на колесо и посмотрел. Над водой повисали белые дымы шрапнели, а гораздо дальше ходили два серых миноносца и не обращали на них никакого внимания. Наши не доставали.

Кто-то на улице закричал «ложись», и все полезли кто куда. Дружинники под телеги, солдаты в канаву вдоль плетня. Пожилой обозный бросил свою подводу и побежал от нее по улице.

Снаряд разорвался у соседней избы. Меня толкнуло воздухом в грудь, и я сел на землю. В ушах зазвенело. С избы сорвало угол крыши, во все стороны полетели щепа и солома. Чья-то лошадь упала и забилась в оглоблях.

Когда земля перестала сыпаться, я поднялся. Лобанов был на месте. Аникеев тоже, только трясся.

Обозный лежал у забора, лицом вниз. Я перевернул его. Живой. Глаза открыты и смотрят мимо меня. Из правого уха на щеку тянулась кровь. Он что-то говорил, громко, как говорят глухие, и не слышал себя. Ран на нем я не нашел. Его просто швырнуло на забор.

Пульс частый, но полный. Зрачки одинаковые. Его вырвало, и я повернул его набок, чтобы не захлебнулся.

— Как звать? — крикнул я ему в здоровое ухо.

— Евсеев! — крикнул он в ответ. — Чего?

— Лежи!

Он попробовал сесть. Я придержал его за плечо, и он лег.

Пичугин прибежал на крик со своей сумкой.

— Ухо не трогать, не промывать, не ковырять, — сказал я ему. — Прикрыть ватой, и все. Положить на телегу, головой повыше. Начнет засыпать или его снова вырвет, зови меня.

Второго задело в той же канаве. Молодой солдат лежал на животе и ругался. Осколок сидел у него в ягодице, неглубоко, и край его торчал из прорехи в штанах. Я вынул его пинцетом, промыл рану, заложил мазь и забинтовал, насколько это место вообще можно забинтовать. Вокруг смеялись. Солдат лежал красный и объяснял всем, что лег неудачно.

— Удачно ты лег, — сказал ему Черкасов. — Голова целая.

Ракитин все это время лежал у стены избы с биноклем и смотрел на залив. Когда я подошел, он подвинулся, освобождая мне место.

— Наши не достают, — сказал он. — А Стерлигов молчит.

— Почему?

— Ждет, когда подойдут ближе. Ему нужно попасть, а не напугать.

На бугре над дорогой хлестко ударила малая пушка, за ней вторая. Звук у них был короче и злее, чем у полевых. Над валом повисли белые облака. Ракитин смотрел в бинокль и молчал. Минуты через три он сказал:

— Попал. У головного пар.

Головной миноносец я видел и без бинокля. Он шел медленно, а за кормой по воде тянулась белая полоса. Второй держался рядом. Вскоре оба ушли за мыс. С бугра донеслось «ура».

Стрижак появился, когда там еще кричали. Он ехал шагом вдоль улицы, объезжая брошенные телеги, и на залив ни разу не посмотрел.

— Радуются, — произнес он, слезая. — Пускай радуются. Мне их пальба без интереса.

— А что тебе с интересом?

— Лошади. — Он показал плетью за деревню. — Я их в лощину увел, за огороды, туда не долетает. Только дорога отсюда одна, Вадим Александрович. Видал ее? На две телеги не разъехаться. Пойдет японская пехота, тронутся все обозы разом, и мы с вьюками за последней телегой встанем. Будем стоять и ждать, пока нас тут прихлопнут.

— И что ты предлагаешь?

— Знать, когда уходим. Хоть за полчаса. — Он повернулся к Ракитину. — Андрей Платонович, может, в штабе узнаете? Вам скажут.

Ракитин спрятал бинокль в футляр и поднялся. Дойти до угла он не успел.

Со стороны брода затрещали винтовки. Сначала редко, вразнобой, потом чаще. Японская пехота добралась до наших постов.

По улице проскакал ординарец, придерживая фуражку.

— Отходить! Приказ полковника! Обозы трогать! Раненых вперед!

Он осадил лошадь возле нас и нашел глазами меня.

— Господин доктор, полковник просит отправить раненых с первыми подводами. Сейчас же.

— Ну вот, — хмыкнул Стрижак и полез в седло. — Прекрасно. Узнали. Ладно, лиха беда начало. Мое время еще придет… и скоро. Кое-кто очень не обрадуется.

Соловьевку оставили к десяти.

Что не могли увезти, жгли. Подвод на все не хватало. Солдаты вспарывали мешки с овсом и высыпали его в грязь, а сено в сараях поджигали. Ящики с сухарями разбили прикладами, и каждый, кто проходил мимо, набивал сухарями карманы и вещевой мешок. Остальное бросили в огонь. Дым от сараев тянуло через дорогу на колонну, и лошади шарахались.