Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 73

Это я и хотел увидеть. Сюда кровь приходила кружным путем, по мелким ветвям вокруг локтя. Значит, кисть без этой артерии не умрет. По крайней мере, не сразу.

Я затянул обе нитки, наложил выше еще одну и иссек между ними порванный кусок сосуда. Концы ушли в мясо. Оставлять порванную стенку было нельзя. Через неделю, когда рана загноится, она и дала бы новое кровотечение, причем там, где под рукой не будет ни стола, ни лампы.

— Снимайте жгут совсем.

Минуты две ничего не менялось. Наконец восковой цвет начал понемногу сходить с кисти, от ладони к пальцам. Я нажал на ноготь большого пальца. Ноготь побелел и медленно, нехотя порозовел снова. Пульса на запястье не было и быть не могло. Рана больше не кровила.

Я промыл ее кипяченой водой, рыхло заложил марлю с мазью и зашивать не стал. Огнестрельные раны не зашивают. Сверху сухая марля, вата и бинт. Руку я согнул в локте под прямым углом и прибинтовал к доске от патронного ящика, обмотанной ватой. Доску принес Тихон, ни о чем не спрашивая. Морфий я вколол в здоровое плечо.

— Пальцы чувствуешь?

Я тронул подушечку указательного.

— Чую. Колет, будто отлежал.

— Это хорошо.

Ветлугин поставил лампу на стол и смотрел на руку, а не на меня.

— Будет жить? — спросил он.

— Будет. А рука… Если за сутки пальцы не почернеют, останется при нем. Если почернеют, придется отнимать. Держать в тепле, но не чересчур. Высоко не поднимать. Поить все время, обязательно кипяченым. Промокнет повязка алым, сразу жгут выше раны, как вчера, и бегом за мной. И нужен человек, который не уснет.

Ветлугин подумал.

— Аникеев, — сказал он. — Этот не уснет.

Фамилия мне ничего не говорила. Ветлугин кивнул на дверь. На крыльце сидел тот, что выстрелил вчера из берданки. Всю ночь он нес Лобанова, ни разу не сменившись, и никто ему этого не приказывал.

Второго, с бедром, я посмотрел тут же, на лавке. Рана была чистая, без красноты. Бородач ругался не переставая, как и на высотке, только теперь из-за сапога. Сапог он снял на привале, и голенище больше не налезало на отекшую ногу. Я сменил повязку и велел голенище разрезать.

Когда я вышел из избы, уже рассвело. С бугра за огородами был виден залив, пустой до самого горизонта. Лагерь просыпался. Кашевары раздували огонь под котлами, у колодца гремели ведрами, кто-то из унтеров хрипло поднимал свое отделение.

У ближнего костра дружинники Ветлугина пили чай из котелков вместе с солдатами второй роты, и Фомичев рассказывал. Рассказывать он умел, слушали его хорошо.

— Японец, значит, из лодок вылез и гуляет по песку, как у себя на базаре. А казаки лежат, ждут. Потом ихний подъесаул говорит: бей. И ничего не слыхать, понимаешь? Ни дыма, ни грому. Хлоп, как дверью в сенях. А японец валится. Один, другой, третий…

— Сколько ж положили? — спросил солдат.

— Кто их считал. Десятка три, не меньше.

Я лежал тогда в трехстах шагах и видел, сколько их упало на песке. К обеду их будет сотня.

— А ружья-то как же? Немые, что ли?

— Немые, — подтвердил Фомичев. — Не то заговоренные, я уж не знаю. Одно слово, казацкие, пластунские.

Ракитин подошел, когда Фомичев добрался до кораблей. Он постоял, послушал и подсел ко мне на бревно.

— Что говорит полковник? — спросил я.

— Будет стоять здесь, пока сможет. Разъезды доносят, что японцы подошли к посту еще вечером, но в огонь не полезли. На рассвете двинутся сюда. — Он помолчал. — Вас полковник просит далеко от штаба не уходить. Раненых будет больше.

— Это я знаю и без него.

Матросов Максимова я нашел у колодца на краю деревни. Большинство спало на траве, с винтовками под боком. Кто-то уже чистил затвор. Сам Максимов брился. Осколок зеркала он пристроил на срубе, мыло разводил в кружке, воду черпал прямо из ведра. Китель он, видно, пытался почистить, но только размазал глину. Глаза красные. Спал он этой ночью часа два, если спал вообще.

— Доктор, — с наигранным удивлением сказал он, не отрываясь от зеркала. — Живы.

— Как видите. А вы, говорят, без батареи.

— Без батареи. Ни одной пушки у меня больше нет. — Он снял бритвой пену со щеки и стряхнул ее в траву. — Зато люди почти все. Нет только сигнальщиков с дальних станций. Где они, не знаю.

— А японцы?

— Стоят у Мереи, как стояли. Транспорты, крейсера, все на прежних местах. Выгружаются. Торопиться им теперь некуда. У них флот, а у меня сорок с лишним матросов с винтовками.

Блеунов сидел тут же, у сруба, с забинтованной головой, и макал сухарь в кружку с чаем. Бинт был наложен туго, с перехватом под подбородком, и держался хорошо. Я спросил, рвало ли его. Нет. Болит ли голова. Гудит. Сильнее, чем вчера? Да нет, так же.

Я зажег спичку и поводил ею у него перед глазами. Зрачки одинаковые, на свет сужаются оба. Пульс спокойный. Осколок ударил над ухом, где кость тонкая, и под ней может натечь кровь, причем через несколько часов после удара. Прошло уже больше двенадцати. Если б натекло, он бы сейчас не сухари ел.

— Жить будешь, — сказал я. — Бинт не мочить и не снимать.

— Да я и не собирался, ваше высокоблагородие. В походе мыться только вошь пугать.

Максимов вытер бритву о штанину, сложил ее и долго смотрел на залив, туда, где за мысами стояла Мерея.

К семи часам Стерлигов знал о своих пушках почти все, что можно узнать, ни разу из них не выстрелив.

Обе стояли на бугре над дорогой, за валом из дерна, который расчеты насыпали до рассвета. Стволы смотрели на юго-восток, туда, где дорога выходила из леса и шла берегом к посту. Правее лежал залив. Наводчиками были Шумилов и Гладких, оба комендоры с «Новика». В сентябре Максимов брал их на пробную стрельбу с батареи, а потом всю зиму гонял на учениях. Из таких пушек оба стреляли больше, чем Стерлигов за всю жизнь из чего угодно, включая рогатку в детстве.

Ночью, при свече, он сделал то, что умел лучше всего. Подготовил бумаги. По карте он измерил расстояния от орудий до мыса, за которым пост, до камня у устья речки и до крайнего рыбацкого сарая на берегу. Сажени он перевел в кабельтовы, потому что матросы считали в кабельтовых, и записал все в книжку столбиком. Рядом выписал из таблицы стрельбы время полета снаряда на каждую дистанцию. Таблицу Максимов составил сам, еще осенью, когда ставил орудия на колеса.

В семь двадцать с дороги прискакал конный дружинник с передового поста. Лошадь под ним хрипела и роняла пену.

— Японцы, ваше высокоблагородие! Берегом идут. Колонной. Впереди конные, десятка с полтора, а за ними пехоте конца не видать.

— Где?

— За речкой, у брода. Версты три будет.

— Сам видел?

— Сам. Как вас.

Стерлигов записал время, отправил дружинника дальше, в штаб, и поднял бинокль. Дорога у опушки пока была пуста.

Миноносцы вышли из-за мыса в семь тридцать пять. Два, низкие, серые, трехтрубные. Шли они вдоль берега, один за другим, и дым из труб стелился за ними по воде.

— Миноносцы, ваше высокоблагородие, — сказал Шумилов, хотя капитан видел их сам.

На головном блеснуло. Через несколько секунд ниже деревни, в огородах, разорвался снаряд и поднял черно-желтый столб. Звук выстрела донесся позже. Второй снаряд перелетел бугор и ушел куда-то за избы. Японцы били по деревне, по дороге, по всему, что видели, и не торопились.

Левее, на бугре за огородами, заговорили полевые пушки. Стерлигов видел в бинокль, как над водой встают белые клубки шрапнели. Они рвались далеко, в полуверсте не долетая до миноносцев, и ветер растаскивал их по заливу. Артиллеристы задрали стволы, сколько позволял лафет. Следующие разрывы легли дальше, но все равно не там. Больше эти пушки дать не могли.

Японцы в их сторону даже не повернули.

Шумилов смотрел на Стерлигова. Гладких у второго орудия тоже.

До миноносцев по книжке выходило около двадцати шести кабельтовых. Стрелять можно, попадать вряд ли. Порох был тот же, что у Максимова, со дна, из затопленных погребов крейсера, и на такой дистанции разброс съел бы все. Ночью у костра Максимов сказал ему про это одно: подпускать ближе.