Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 72

— Кунгасы жечь, — сказал Максимов. — Сараи тоже. Японцам тут ничего не оставлять.

Керосина почти не осталось. Матросы надрали с крыш сухой травы, подложили под днища и подожгли. Смоленые борта занялись не сразу, но потом загорелись хорошо, с треском.

Блеунов подбрасывал в огонь весла.

— Жалко, — сказал он. — Добрые кунгасы.

— Японские, — сказал Парамонов. — Вот пускай японцы и жалеют.

Максимов посмотрел, как занимается последний, и пошел вдоль воды к следующей пади. Матросы потянулись за ним.

* * *

* * *

Глава 20

— Стой! Кто идет?

Окликнули из темноты, шагах в двадцати впереди, и следом лязгнул затвор. Голос был молодой и сорванный.

— Свои, — сказал Стрижак. — Подъесаул Стрижак с командой. С нами охранение от Мереи и раненые.

— Пароль!

— Иди в ж…! Я что, похож на японца⁈ Не знаю я пароля. Мы не местные, с Мереи, туда его не довезли.

В темноте пошептались. Потом голос постарше велел подойти одному и без коня. Стрижак, ругнувшись, слез и пошел на голос. Вернулся он минуты через три.

— Пропускают. Соловьевка, Вадим Александрович. Пришли.

От Мереи мы шли почти шестнадцать часов. Береговую дорогу на пост японцы перерезали еще днем, и Лагутин повел нас сопками, в обход, охотничьими тропами и старыми просеками. Лошадей там приходилось тащить в поводу. Ветлугин со своими дружинниками держался за нами. Лобанова несли на шинели, продетой на две жерди, и менялись каждые полверсты. Ночью за сопками поднялось зарево. Лагутин долго на него смотрел и сказал, что лес так не горит.

Деревню я сначала услышал. Храп, конское фырканье, чей-то кашель, скрип колес, ругань вполголоса. Костры показались позже, редкие, в ямах, заслоненные досками и тканью со стороны залива. У огня грелись люди. Дальше, за кострами, их было еще больше.

Столько народу сразу я на острове еще не видел. Солдаты резервного батальона спали вповалку вдоль плетней, укрывшись шинелями с головой, винтовки стояли в козлах. Дружинники в серых халатах сидели под заборами, привалившись друг к другу, и многие спали сидя. Между избами тесно стояли подводы с мешками, ящиками и котлами. Кое-где лошади так и остались в оглоблях и дремали стоя, свесив головы. На крайней телеге спала женщина, обняв узел, рядом с ней двое детей под одним тулупом. У колодца белели матросские форменки, хотя белыми их можно было назвать уже с трудом.

Вчера утром все это называлось обороной юга. Теперь оно помещалось в одной деревне, и если бы японцы подошли сейчас, им хватило бы одного пулемета. Да уж.

На бугре над дорогой, за низким валом из дерна, стояли две пушки на колесах, укрытые брезентом. При них у огня сидел Стерлигов и писал в книжке, положив ее на колено. Увидев нас, он поднялся и посмотрел на часы.

— Два часа сорок минут, — сказал он и записал. — С Мереи?

— С Мереи, — сказал Ракитин.

— Потери?

— У нас никаких. У охранения один убит, двое ранены.

Ветлугин назвал фамилию убитого. Стерлигов записал и ее. Писатель, однако.

— Что в посту? — спросил я.

— Поста нет. Оставили вчера, в пятом часу. Склады, пристань, казармы и казенные дома сожжены, как и предполагалось. Максимов расстрелял все, что было в погребе, и взорвал орудия. Его люди пришли берегом около полуночи.

Значит, горел пост. Лагутин не ошибся.

— Баронов как?

— Ушел днем, как только у Мереи начали высаживаться. Весь лазарет, на подводах, с больными. Сейчас должен быть у Владимировки, если не застрял.

Выходило, что из врачей здесь остался я один.

— Полковник где?

— У старосты. Лег час назад. Велел будить, если придете вы или японцы.

Ракитин кивнул Ветлугину, и они пошли вниз, к избам. Стрижак повел поить лошадей. Расседлывать разрешил на час, не больше. Лобанова положили у вала, на той же шинели, и Стерлигов молча подал мне свой фонарь.

Лицо у Лобанова при фонаре серое, губы почти белые, на лбу испарина, хотя все мы за ночь продрогли. Пульс на здоровой руке частил, за сто двадцать, слабый, почти нитевидный. Он открыл глаза и попросил пить, как просил всю ночь.

Записка под жгутом была уже четвертая, моим почерком: «1 ч. 50 м.». За ночь кровь дважды останавливалась под тугой повязкой, и я снимал жгут. И оба раза она начиналась снова. Кисть ниже жгута была холодная и восковая, ногти посинели. Пальцами он шевелил, но медленно, будто нехотя.

Так больше нельзя. Утром отряд двинется дальше, и Лобанова повезут на телеге, по корням и колдобинам. Тугая повязка на такой дороге долго не продержится. А держать руку под жгутом по полтора часа с перерывами значит в конце концов ее потерять. Еще одно кровотечение он не переживет вовсе. Артерию надо перевязывать, здесь и сейчас, пока стоим.

Ближняя изба стояла пустая, хозяева ушли с подводами вчера. На полу спали солдаты, человек восемь. Я поднял их, и они вышли, ворча и волоча за собой шинели. В избе остались стол, лавки вдоль стен и печь. Она еще не совсем остыла.

Тихон наломал лучины, раздул огонь в печи и поставил в устье два котелка с водой. Я собирался кипятить инструменты. Ветлугин вернулся от полковника быстро и спросил, чем помочь. Он был без фуражки, с биноклем на шее, и под низким потолком стоял согнувшись.

— Будете держать лампу, — сказал я. — Высоко и не шевелясь.

Нужен был еще кто-нибудь. Такой нашелся у соседнего костра. Невысокий солдат лет двадцати пяти, с сумкой через плечо, на сумке нашит красный крест.

— Я вас знаю, ваше высокоблагородие, — сказал он. — В Корсакове учился, у лазарета. Жгут, записка, мазь только в промытую рану.

— Фамилия?

— Пичугин. Вторая рота.

— Вымой руки, Пичугин. С мылом, потом спиртом. Будешь держать крючки.

Лобанова положили на стол, под голову свернутую шинель. Раненую руку я отвел в сторону и уложил на придвинутую лавку, на чистое полотенце из хозяйского сундука, вышитое по краю красным. Хозяйка, надеюсь, простит. Пока грелась вода, я напоил Лобанова из кружки раствором соли, соды и сахара. Он выпил все и попросил еще.

Инструменты кипели минут двадцать. Кокаин я развел в кипяченой воде с солью, слабо, как для инфильтрации по Шлейху. Кожу вокруг раны вымыл, протер спиртом, края смазал зеленкой. Жгут оставил на месте. Без крови в ране и работать легче, и видно, что делаешь.

— Будет больно, — сказал я Лобанову. — Сначала уколю, потом станет терпимо. Дергаться нельзя.

— Не буду.

Обезболивать пришлось слоями. Сначала кожу по ходу разреза, по внутренней стороне плеча, вдоль борозды между двуглавой мышцей и трехглавой. Затем глубже. Когда подействовало, я продлил рану вверх и вниз, на ширину ладони в общей сложности, и рассек фасцию. Под ней лежали черные сгустки. Я выбрал их пальцем и пинцетом. В глубине, под краем мышцы, пинцет стукнул о железо. Осколок оказался зазубренный, с ноготь величиной, а при нем клок серого сукна от халата, вбитый в мясо.

— Лампу ниже. Вот так.

Пичугин развел края раны крючками. Руки у него не дрожали, только лицо побелело.

Артерия шла по дну раны вместе с двумя венами. Рядом, ближе к внутреннему краю, лежал срединный нерв, белый шнур толщиной с карандаш. Нерв был цел. Это я знал и раньше, раз Лобанов шевелил пальцами и чувствовал их, но увидеть было спокойнее. В стенке артерии сбоку зияла рваная дыра на треть окружности, и ее затыкал темный сгусток. Одна из вен тоже была порвана. Ее я перевязал первой.

Иглой Дешана я подвел под артерию шелк, на два пальца выше дыры, и вторую нитку ниже. Узлы пока не затягивал.

— Теперь ослабьте жгут, Мирон Федосеевич. Лампу отдайте Тихону. Медленно.

Ветлугин распустил один оборот. Из-под сгустка в верхнем конце толкнулась алая кровь. Я приподнял верхнюю нитку, пережал сосуд, и толчки прекратились. Нижний конец я не трогал и смотрел на него. Через несколько секунд оттуда засочилась кровь, тоже алая, тонкой струйкой, без толчков, но и без перерыва.