Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 71

— Ухо на месте? — поинтересовался Блеунов.

— На месте. Только зеленое.

— Ничего. Японцы пускай боятся.

Смотрел он ясно и ругался внятно. С головой, выходит, порядок.

— К пушке пойдешь? — спросил Максимов.

— Пойду, ваше благородие. Подавать могу.

Доложили по орудиям. Убитых нет, ранен один Блеунов. Бруствер у малых разворочен, у больших побит, но держит.

Миноносцы ушли, а флот остался. Транспорты стояли у Мереи на якоре, как утром, и выгружались. Катера ходили к берегу и обратно.

Максимов развернул карту с утренними пеленгами. С пушек транспортов не было видно, их закрывал мыс Эндума. Но место стоянки он знал до кабельтова.

— Готовить к перекидной стрельбе. Прицел шестьдесят.

На гребне по пеленгу вбили вешку, по ней и наводили. Стволы задрали почти до упора. Первое орудие выстрелило, за ним второе. Куда легли снаряды, с батареи не разглядеть. Максимов стоял у трубы наверху и видел за мысом только мачты и дым из труб. Раз ему показалось, что над одним транспортом поднялся пар, но поручиться за это он бы не стал.

Ответ пришел через десять минут.

Первый тяжелый снаряд разорвался позади батареи, у дороги, и земля под ногами вздрогнула иначе, чем от миноносцев. Потом пошло без перерыва. Били крейсера, из-за мыса и с моря. По воронкам Максимов определил шестидюймовые и стодвадцатимиллиметровые.

Бруствер у первого орудия проломило в двух местах. Бревна торчали расщепленными концами, земля из дыр ползла в окоп, и ее отгребали руками и сапогами между выстрелами. Снаряды из погреба носили по траншее бегом, согнувшись, вдвоем на плече, а патроны тащили в обнимку. Когда рядом рвалось, носильщики садились на дно и пережидали, прижимая ношу к груди.

Между выстрелами Максимов оглядывался на пост.

Горел он теперь весь. Над пристанью стоял черный столб, над складами вдоль берега еще два, казармы занялись целиком, и по главной улице огонь шел вверх, от дома к дому. Пристань Максимов чинил прошлой осенью, чтобы сгружать на нее пушки с «Новика». В крайнем складе почти год лежало крейсерское имущество. Он его пересчитывал, берег от сырости и описывал в рапортах. Сейчас все это горело, и горело по его приказу.

После Цусимы из Владивостока пришел приказ контр-адмирала Греве: крейсер взорвать, имущество раздать бедным, взяв расписки.

Бедных на Сахалине хватало.

На прицеле шестьдесят первое орудие лязгнуло, и ствол медленно опустился. Наводчик крутил маховик подъемного механизма, маховик шел вхолостую.

Максимов полез смотреть. На гребенке подъемного механизма лопнул верхний зуб, тот самый, на котором пушка держалась при большом угле. Шестерня проскакивала по обломку, и ствол лежал на нижних зубьях. Чинить было нечем и некогда.

— Взорвать.

Подрывной патрон прислуга первого орудия заложила сама, как учили. Все отбежали за траверс и легли. Грохнуло коротко и глухо. Когда дым отнесло, ствол смотрел вбок, а казенник разворотило.

Второе продолжало стрелять. Парамонов вернулся к нему, как только ушли миноносцы.

Осечки пошли ближе к концу. Боек щелкал, снаряд молчал. Его вынимали, откладывали в сторону и досылали следующий. Осечных набралось тринадцать.

В начале пятого второе орудие выпустило последний исправный снаряд.

— Все, ваше благородие, — сказал Парамонов. — Больше нечем.

Второе взорвали так же, как первое. Осечные снаряды снесли в погреб, к пустым ящикам, облили керосином и подожгли. Из-под наката потянуло дымом, потом внутри затрещало, и из щелей полезли длинные желтые языки. Порох горел, не взрываясь.

У малых пушек снаряды еще оставались, и Максимов спустился к ним.

Дом на пристани и паровой катер у причала горели вяло, больше дымили. Японцам пригодилось бы и то, и другое.

— Дом и катер. Расстрелять.

Малые били по пристани, пока у дома не рухнула крыша, а катер не ушел кормой под воду.

Потом Парамонов показал на восток.

За лесной полосой, на склоне в той стороне, что-то двигалось. Максимов поднял бинокль. Между деревьями мелькали люди. Они шли цепью, пригибаясь, перебегали от ствола к стволу, и над ними поблескивали штыки. Передовые части от Мереи.

— По лесу. Все, что осталось.

Сорок с небольшим снарядов малые выпустили по опушке минут за десять. Попали или нет, никто не знал. Движение за деревьями прекратилось, и больше там никто не показывался.

Обе малые пушки взорвали вместе.

— Семьдесят три к большим, ваше благородие, — доложил Парамонов. — К малым сто десять. Тринадцать осечных сгорели в погребе.

Восемьдесят шесть и сто десять. Сошлось.

Крейсера били по батарее еще минут двадцать, уже по мертвой. Матросы сидели в траншее, прижавшись к стенке, и смотрели, как разрывы перекапывают то, что они строили почти год. Когда стихло, Максимов поднял людей, и бегом, через гребень, они ушли к Маячной горе.

Арцишевский смотрел на пост сверху, с дороги над тюрьмой.

Горело все, что должно было гореть. Провиантские склады у берега догорали, крыши у них уже провалились. Вещевой занялся последним, и над ним шел густой серый дым. Пристань горела по всей длине, до воды. Свой штаб Арцишевский нашел глазами не сразу. Крыша там горела вместе с соседними.

Снизу подъехал поручик из батальона, которого утром отправили жечь склады. Лицо у него было в саже.

— Провиантский сгорел, господин полковник. Только мука в мешках не горит, тлеет сверху. Мешки вспороли, муку разбросали, облили керосином.

— Сколько осталось?

— На глаз пятая часть. Сверху корка, а внутри сырая.

— Пусть тлеет, — сказал Арцишевский. — До утра прогорит. А в горящий пост японцы до утра вряд ли полезут.

Со стороны батареи один за другим ударили два глухих взрыва, и стрельба там прекратилась. Крейсера продолжали бить по ней.

Арцишевский достал часы. Без пяти пять.

На острове он был с девяносто четвертого года и в этом посту знал каждую крышу. Сейчас он проверял, все ли они горят.

Он закурил, не слезая с лошади, и бросил спичку под копыта.

— Отходим. На Соловьевскую позицию. Роты и взвод Стерлигова идут с нами, лесом, в обход. По береговой дороге нас будет видно с моря. Морякам Максимова идти берегом, налегке. Их мало, по ним крейсера стрелять не станут.

Ординарец поскакал к Маячной горе. Арцишевский еще раз посмотрел вниз, на пристань, и повернул лошадь.

На Маячной горе Максимова ждали.

Те, кто жег пост, сидели на траве у вершины, черные от копоти, с пустыми бидонами. Квартирмейстер встал и доложил по списку: склады, пристань, казармы, мастерские, дом с кабинетом. Флаги и сигнальные книги сгорели вместе с домом. Он сам стоял рядом, пока не провалилась крыша.

Ниже, на дороге, стояли запряженные полевые пушки. Стерлигов сидел на зарядном ящике и писал в книжку. Увидев Максимова, он спрыгнул на землю. Китель на Максимове был в земле до самого воротника.

— Взорвали?

— Все четыре.

— Сколько выпустили?

— Семьдесят три и сто десять.

Стерлигов записал.

— Приказ полковника. Отходить на Соловьевскую позицию. Роты уже ушли, я за ними, лесом. Вам берегом.

— Берегом так берегом.

— Миноносец ваш я отсюда видел, — сказал Стерлигов. — Как он кренился.

— Двумя разом, — сказал Максимов.

Стерлигов кивнул, сел обратно на ящик, и пушки покатили по дороге к лесу.

Максимов пересчитал своих. Не хватало сигнальщиков с дальних станций, о них он ничего не знал. О Бурове на Крильоне не знал тем более. Остальные были здесь. Блеунов с забинтованной головой стоял в строю с винтовкой и то и дело трогал ухо.

Они спустились к берегу.

Отсюда батарею было хорошо видно. Над гребнем еще шел дым из погреба. В бухте торчал из воды «Новик», а за мысом стояли японские транспорты, и к ним все так же ходили катера. Пост горел.

В Первой Пади, у рыбалки, на песке лежали кунгасы, большие и малые, днищами вверх. Сараи стояли с открытыми дверями. Рыбаки ушли еще утром.