Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 70

— В училище. Два раза.

— И как?

— Не попал. Зато я хорошо знаю, что пишут в приговоре офицеру, который бросил орудия.

Максимов засмеялся. Первый раз за сутки.

— Тогда не бросайте. Наводчики там свое дело знают. Показывайте им цель и не мешайте.

— Не брошу. Они у меня теперь по описи.

Стерлигов постоял у трубы минуты две, глядя на Савину Падь, и ушел к лошади.

После полудня Максимов почти не отходил от трубы. Высадка шла как на учении. К часу на песке у Савиной Пади стояли штабеля ящиков, и с транспортов начали спускать в баржи орудия, по одному, на стропах. Полевая артиллерия. Пехота от берега уходила в лес и пропадала из виду. Куда она идет, было ясно и так.

Матросы обедали у пушек по очереди, сухарями и консервами, чтобы у каждого орудия кто-нибудь оставался. Максимов поел стоя, у бруствера.

В половине третьего на мачте ближней станции подняли новый сигнал. Максимов прочел его и опустил бинокль. Много миноносцев идет в Корсаков.

— По местам.

Без десяти три из-за мыса Эндума вышли четыре миноносца. Низкие, серые, трехтрубные, они шли кильватером вдоль берега, прямо на рейд, и ветер клал их дым на воду.

Максимов поймал головной в микрометр Люжоля, свел в окуляре верхушку мачты с ватерлинией и прочел по шкале: тридцать два кабельтова. Рано.

Малым он стрелять не велел. На такой дистанции они только выдадут батарею своим дымом.

Двадцать девять. Двадцать семь. Миноносцы курса не меняли. Батарею они пока не видели и шли посмотреть.

На двадцати пяти Максимов сам встал к прицелу первого орудия. Он навел под головной, с упреждением на ход, и выстрелил. Ствол откатился и вернулся на место, стреляная гильза со звоном вылетела из казенника. Всплеск встал далеко за миноносцем. Перелет. Максимов убавил прицел. Второй снаряд лег перед форштевнем. Недолет.

— Батарее прицел двадцать два! Беглый огонь!

Где-то за гребнем, в посту, по его первому выстрелу уже чиркали спичками.

Обе большие пушки заработали. Миноносцы ответили сразу, беглым огнем, прибавили ходу и отвернули мористее. Японцы стреляли шимозой, и разрывы вставали на склоне ниже батареи желтыми и черными клубами. Несколько снарядов ушло за гребень и легло где-то в посту.

Максимов следил за всплесками, и то, что он видел, ему не нравилось. При одном прицеле, по одной точке снаряды ложились то с большим перелетом, то с большим недолетом. Вилка, которую он только что взял, расползалась на глазах. Порох дрянь.

— Не торопиться! Каждый выстрел наводить!

На пятой или шестой минуте на втором миноносце, по правому борту, ближе к корме, показался огонь, потом повалил дым. На третьем в кормовой части полыхнуло, и над водой поднялся столб дыма. Миноносцы засвистели короткими свистками и бросились в разные стороны. Минут через десять последний из них скрылся за мысом Эндума.

— Ага, — сказал Максимов.

Матросы у пушек загомонили, кто-то засмеялся.

Два попадания, может быть, три. На полтора десятка выстрелов. Наводчики тут ни при чем. С таким разбросом на двадцати двух кабельтовых можно стрелять до вечера и попадать раз в четверть часа. На малой дистанции снаряды ложатся кучнее, и плохой порох сказывается меньше. Значит, в следующий раз подпускать ближе. Насколько ближе, решат японцы. Его дело не сорваться раньше времени.

А японцы вернутся. Теперь они знают, где батарея.

Он оглянулся. Над постом поднимались дымы, два, три, потом больше. Над пристанью черный и густой, над казармами серый. Команды начали по первому выстрелу.

Через четверть часа из-за мыса вышли семь миноносцев. Пять трехтрубных и два четырехтрубных, покрупнее. Эти смотреть не собирались. Огонь они открыли еще на ходу, издалека, и били по всему склону, по гребню, по кустам, по обрыву. Они искали батарею.

Пусть ищут.

Двадцать пять кабельтовых. Двадцать два. Снаряды ложились то выше, то ниже, один перелетел гребень и лопнул где-то у дороги.

— Ваше благородие… — сказал наводчик первого орудия.

— Ждать.

На восемнадцати Максимов открыл огонь, и на этот раз всеми четырьмя пушками.

Первыми пошли сегментные. Трубки ставили на шесть и семь секунд, и разрывы вставали низко над миноносцами рыжими клубками, а вода вокруг покрывалась рябью. Двадцать три таких снаряда выпустили большие пушки. Малые били часто, и Максимов видел, как у головного сбило что-то с мостика.

После сегментных он перешел на фугасные и бронебойные.

Четвертый миноносец шел вне строя, ближе к берегу, чем остальные, и поливал склон из пулеметов.

— Все по четвертому!

Миноносцы кружили, отходили и снова подходили, и каждый раз, когда четвертый показывался из-за соседа, обе большие пушки били по нему. Уши у Максимова давно заложило, и команды он кричал, не слыша своего голоса. Прицел четырнадцать. Тринадцать. Так прошло минут двадцать.

На двенадцати кабельтовых у правого борта четвертого, между трубами, разом встали два всплеска. Один опал белой водой. Второй, ближе к мостику, выбросил черный дым, щепу и обломки.

Миноносец перестал стрелять. Он засвистел, коротко и часто, поднял на мачте сигнал из пяти флагов и покатился вправо, в море. Максимов увидел крен на правый борт. Градусов пять. Потом больше, до восьми.

На батарее заорали. Прислуга первого орудия выскочила на бруствер, кто-то подбросил бескозырку. Заряжающий второго колотил банником по бревну и кричал «ура», когда остальные уже замолчали.

— С бруствера долой! — крикнул Максимов. — Огонь по головному!

Двумя снарядами разом. В Порт-Артуре, с палубы и с хорошим порохом, так попадали не каждый месяц.

Два последних миноносца подошли к подбитому с обеих сторон и повели его на юг, вдоль берега. Скоро все трое скрылись за скалой. Остальные четыре развернулись фронтом к батарее и перенесли огонь на малые пушки.

Малые выдал дым. После каждого выстрела над краем обрыва повисало белое облако, которое ветер не успевал уносить. С моря эти облака было видно лучше, чем саму батарею. Японцы пристрелялись за несколько минут. Разрывы легли у самых пушек, по брустверу. Одно бревно раскололо вдоль, и щепка брызнула во все стороны. Земля из пролома поехала в орудийный дворик.

Прислуга малых легла. Одна пушка замолчала совсем. У второй наводчик сидел на дне дворика, обхватив голову руками.

— Разрешите к малым, ваше благородие! — Парамонов уже вылез из окопа второго орудия.

— Давай!

Парамонов побежал по траншее вниз, согнувшись, и на середине пути его закрыл разрыв. Максимов досчитал до трех. Парамонов выскочил из дыма у первой малой пушки, без бескозырки, и заорал так, что было слышно наверху. Слов Максимов не разобрал. Наводчик поднялся.

Через полминуты малая пушка выстрелила, за ней вторая.

Дальше Парамонов стрелял по-своему. После выстрела вся прислуга падала за бруствер и пережидала, пока японцы положат свои снаряды в белое облако. К тому времени ветер оттаскивал его в сторону, и японцы били по пустому месту. Тогда снова к пушке.

В эти минуты ранило Блеунова. Разрыв лег на край дворика, и его швырнуло на бревна. Он поднялся сам, держась за голову, и между пальцами у него текло. Кровь залила ухо, шею и форменку до пояса. Санитар, которого дали батарее на прошлой неделе вместе с сумкой, утащил его в траншею.

Четыре миноносца отходили медленно, отстреливаясь с кормы. Большие пушки провожали их до сорока пяти кабельтовых. На сорока пяти Максимов прекратил огонь. Всплески ложились так, что не разобрать было, какой к какому миноносцу относится, и он только жег патроны. Японцы обогнули мыс Эндума и ушли туда, откуда пришли.

Блеунов сидел на дне траншеи, санитар уже разматывал бинт. Кожу над ухом рассекло на два пальца, до кости. Кость была цела. Кровь шла обильно, но без толчков, как всегда идет из головы. Санитар полил рану спиртом, Блеунов зашипел и выругался. Края санитар смазал новейшим петербургским средством — зеленкой, наложил марлю и туго обмотал голову бинтом, с перехватом под подбородком.