Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 69

Кормовые флаги, вымпела, все сигнальные флаги, сигнальные книги и секретные бумаги он сложил на полу посреди кабинета. Вышла куча по колено. Квартирмейстеру, оставленному за старшего, Максимов велел облить ее керосином и поджечь вместе с домом, а следом и все остальное. По первому выстрелу батареи, не раньше. Первый выстрел будет значить, что японцы пришли сюда, а не прошли мимо.

Пока он шел через пост, у лавки уже толпились поселенцы. Телефон был только у него, но про Крильон знали все.

Батарея стояла на возвышенности над обрывом, в полуверсте от крайних домов. Две большие пушки, стодвадцатимиллиметровые, сидели на своих корабельных тумбах. Тумбы привинтили к деревянным брусьям, а брусья врыли в грунт. Перед ними шел бруствер из земли и бревен. Малые, сорокасемимиллиметровые, поставили ниже и левее, у самого края. Позади, в склоне, вырыли погреб и накрыли бревнами в три наката. Оттуда к орудиям вела траншея в рост человека. Строили все это с конца прошлого лета, как только сняли орудия с «Новика», а в сентябре здесь же пробовали их стрельбой.

Старший комендор Парамонов сидел на ящике у второго орудия и протирал ветошью замок. Ему было под сорок, и на флоте он прослужил дольше своего лейтенанта. Увидев Максимова, он встал.

— Крильон, ваше благородие?

— Крильон. Пятьдесят два судна.

— Значит, завтра, — сказал Парамонов и снова сел за замок.

Снарядов к большим пушкам вышло восемьдесят шесть, к малым сто десять. На один хороший бой, как он и говорил в штабе. Сколько из них выстрелит как следует, не знал никто.

Ночь на седьмое июля Максимов провел на батарее. Он проспал часа три, в шинели, на нарах в землянке за погребом, и дважды выходил к брустверу. Залив лежал черный и пустой. Пока не стемнело, Буров звонил в пост каждые полчаса, и вестовой прибегал наверх с записками. Идут к Аниве. Идут к Аниве. Повернули на север. Больше не видно.

В половине пятого его поднял вахтенный.

— Туман, ваше благородие.

С бруствера не было видно воды под обрывом, а от второго орудия первое угадывалось только по голосам. Матросы сидели у пушек в бушлатах, кто-то курил в кулак. С моря не доносилось ничего, кроме прибоя.

Максимов длинно выругался.

Японцы были где-то рядом, в нескольких верстах, и могли выйти из тумана хоть под самым обрывом. Сигнальные станции по берегу видели не больше батареи. Шар, квадратный флаг, вымпел и парусиновый квадрат, вся азбука, которой он полгода учил людей, сейчас не стоила ничего.

— Хоть бы ветер, — сказал Парамонов. — А то подойдут и в дверь постучат.

Около восьми подул ветер с берега, и туман начал редеть. Сначала открылась вода под обрывом, потом мыс Эндума, потом мачта ближней сигнальной станции. На ней уже висел сигнал. Максимов прочел его в бинокль. Сочетания он составлял сам: неприятельский флот у Мереи становится на якорь.

Потом он увидел и сам флот.

Японцы стояли к востоку, за мысом Эндума и дальше, против Мереи. Транспорты в несколько рядов, большие и черные, с дымом из труб. Мористее серые военные корабли. Максимов насчитал сорок шесть, остальных закрывал мыс. Между транспортами и берегом ходили катера.

Он поставил подзорную трубу на треногу у бруствера, взял пеленги на крайние суда и нанес их на карту. До якорной стоянки вышло около шестидесяти кабельтовых.

К десяти от транспортов пошли к берегу шлюпки. Саму Мерею закрывал мыс, но дальше, к Савиной Пади, открывалась полоса песка. Вскоре на ней зачернели люди. Сначала кучками, потом сплошь. Катера таскали шлюпки цепочками, к берегу полными, обратно пустыми. С одного транспорта стрелой опускали в баржу что-то темное и большое, и оно дергалось на стропе. Лошадь.

В половине одиннадцатого у Мереи заговорили корабельные пушки. Звук доходил до батареи с опозданием, глухими ударами, и над лесом за мысом поднялся дым. Ближняя мачта передала короткий сигнал: седьмая станция сожгла помещение и снялась. Так требовала инструкция, которую Максимов писал сам.

Там, у Мереи, стояло охранение, двадцать дружинников при прапорщике. Корабли били по берегу, где они сидели.

Помочь им батарея ничем не могла. Максимов понял это сразу, как увидел, где японцы стали на якорь, и с тех пор только проверял себя. До Савиной Пади было верст девять, и все за мысом. Для его пушек это предел дальности. Стрелять с предела, вслепую, через мыс, по шлюпкам, значило выпустить весь погреб и ни разу не попасть. Батарею ставили для другого. Она прикрывала пост, пристань и рейд. Японцы это знали и высаживались там, куда она не доставала.

Значит, ждать. Корсаков японцам нужен как порт, и прежде чем вести туда транспорты, они пошлют кого-нибудь посмотреть, что там. Вот тогда и поговорим.

Конный от Ветлугина въехал во двор штаба в половине десятого. Лошадь была вся в мыле. Всадник слез, едва устоял на ногах и протянул полковнику сложенный листок.

Арцишевский прочел его у окна. Ветлугин писал карандашом, на листке из полевой книжки, мелким землемерским почерком, и цифры выводил так же аккуратно, как на межевом плане.

«Против Мереи стали на якорь транспортов 34, военных судов 12. Катера осматривают отмель. Ожидаю высадки. Прапорщик Ветлугин. 8 ч. 45 м.».

— Мерея, — задумчиво сказал Арцишевский.

Он сложил листок вчетверо, убрал в карман кителя и подошел к карте. Стерлигов стоял у стола и ждал.

Дорога от Мереи к посту шла по берегу и по склону, верст девять. Пехоте часа три хода, с пушками и обозом дольше. К вечеру японские передовые части будут здесь.

— Борис Андреевич. Полевые сорокасемимиллиметровые с этой минуты ваши. Расчеты при них с «Новика», люди Максимова. Станете на Маячной горе при ротах и прикроете отход.

— Слушаюсь.

— Третьей дружине стоять у Поро-ан-Томари со своими пушками. Пойдут японцы от Мереи берегом, выйдут прямо на нее. Склады жечь по первому выстрелу батареи, как Максимов и предлагал. Керосин у всех?

— У всех. Вечером проверял сам.

Арцишевский сел за стол и написал приказ Максимову.

«Батарее препятствовать действиям неприятельских судов у поста и на рейде, прикрывая уничтожение складов и отход частей. По израсходовании снарядов орудия уничтожить. Команде собраться на Маячной горе».

Он перечитал и ничего не добавил. Держаться до последнего человека он не приказывал. Полсотни моряков с винтовками были ему нужны живыми, и Максимову не требовалось объяснять зачем.

— Отвезете сами, — сказал он Стерлигову. — Посмотрите, что у него там. Потом к своим пушкам.

Стерлигов спрятал бланк и вышел. Арцишевский снял со стены карту, сложил ее по старым сгибам и убрал в полевую сумку. Вешать ее обратно было уже некуда.

Стерлигов приехал на батарею в начале двенадцатого, когда стрельба у Мереи стала реже. Лошадь он оставил за гребнем и прошел к Максимову по траншее, пригибаясь, хотя сюда еще ничего не долетало.

— Приказ полковника.

Максимов прочел.

Ничего неожиданного там не было. В штабе он сам говорил то же самое: отстреляет, взорвет и уйдет с людьми. Ложиться у пушек с полусотней матросов, чтобы японцы взяли пустую батарею на час позже, от него никто не требовал. Сам он этого делать тоже не собирался. Но пока в погребе есть снаряды и есть по кому стрелять, батарея будет стрелять. Взрывать он станет, когда стрелять будет нечем или не по кому.

— Распишитесь, Александр Прокофьевич. — Стерлигов раскрыл книжку и подал карандаш. — Что получили. И время проставьте, будьте добры.

Максимов покачал головой, расписался на колене и поставил: «11 ч. 10 м.».

— Вы и на войне все под расписку?

— На войне особенно. После войны будут спрашивать, кто кому что приказывал. Я хочу, чтобы ответ лежал в папке.

Он убрал книжку в сумку и застегнул ее.

— Полковник отдал мне ваши полевые сорокасемимиллиметровые. Вместе с людьми.

— Хорошие пушки. Я их сам на колеса ставил. Вы из пушки когда-нибудь стреляли, Борис Андреевич?