Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 68

— Поэтому их и надо опасаться, — сказал Нисикубо.

Замешательство длилось минут десять, не больше. Нисикубо был под Мукденом, и половина его унтер-офицеров тоже. Многие из тех, кто сидел за ним в шлюпках, прошли Маньчжурию. Непонятный огонь с берега не был для них поводом остановиться.

Нисикубо приказал вести шлюпки дальше вдоль берега, за мыс, где опушку закрывал склон. Пулеметчикам, которые были с ним на катере, велел бить прямо с носа по лесу над лугом, по всей опушке. Морякам Куботы лежать и не поднимать головы. На «Суму» он передал, что просит огня по высотам.

Первая рота пошла к берегу за мысом. За ней вторая.

* * *

Сначала ударил пулемет. Откуда-то с воды он прошелся по опушке длинной очередью, слева направо, и на нас посыпались срезанные стебли бамбука и хвоя. Пули шли высоко. Он бил не по нам, а по лесу вообще.

— Ниже головы, — бодро сообщил Стрижак. — Пока не по нам кладет.

Минут через пять заговорили корабли.

Первый снаряд разорвался на лугу, далеко внизу, и над лопухами встал черно-желтый столб. Шимоза. Второй лег выше, у кустов. Третий ударил ниже высотки Ветлугина, и вниз покатились камни и комья земли.

Дальше рвалось уже без перерыва, по всей террасе. Земля под животом вздрагивала. Сверху сыпались хвоя, сучья и щепки, а что-то с шорохом проходило сквозь листву и стучало по стволам. Ель шагах в двадцати от нас переломилась на высоте человеческого роста и легла поперек опушки, подмяв бамбук там, где минуту назад лежал Черкасов. Черкасов успел отползти. Я увидел его за пнем: он тряс головой.

Смотреть на берег стало нельзя. Стоило поднять голову, как в глаза летела труха, а дым от разрывов стелился по опушке и закрывал луг. Ракитин уткнулся лицом в мох и прятал бинокль под грудью, чтобы не разбить.

На высотке закричали. Не так, как кричат со злости.

Я подхватил сумку и пополз к Ветлугину.

Полтораста шагов по бамбуку на животе заняли минуты две. Дважды рвануло близко, и оба раза я вжимался в землю, пока сверху не переставали сыпаться комья.

Окоп на высотке разворотило с одного края. У этого края лежал дружинник, и спешить к нему было незачем. Осколок снес ему половину черепа.

Второй сидел на дне окопа, зажимая правой рукой левое плечо, и между пальцами у него била кровь. Ярко-алая, толчками, на каждый удар сердца. Молодой, белобрысый, с открытым ртом. Рядом на коленях стоял Ветлугин без фуражки и не знал, что делать.

— Руку убери, — сказал я дружиннику. — Мирон Федосеевич, держите его.

Рукав был разодран. На внутренней стороне плеча, ближе к локтю, зияла рваная рана, в которую вошел бы палец. Оттуда и било. Я нашел выше раны место, где артерия ложится на кость, и прижал большим пальцем. Толчки прекратились. Не отпуская пальца, я вытащил из сумки резиновый жгут и наложил его повыше, почти у подмышки, туго, в три оборота, пока кровь не перестала идти совсем.

— Часы есть?

Ветлугин посмотрел на свои.

— Без двадцати одиннадцать.

Я вырвал страницу из записной книжки, написал карандашом «10 ч. 40 м.» и сунул под жгут.

— Через полтора часа ослабить. Пойдет кровь, затянуть снова и написать новое время. Запомнили?

— Запомнил.

Кость под пальцами была цела. Я прикрыл рану марлей, прибинтовал руку к туловищу, чтобы не болталась, и вколол морфий в здоровое плечо. Дружинник смотрел на меня и так и сидел с открытым ртом.

— Лобанов, — сказал Ветлугин, хотя я не спрашивал.

Третий лежал за лиственницей, на боку, подтянув колено. Пожилой, бородатый, он ругался вполголоса без остановки. Осколок расщепил ствол над ним, и из бедра у него сзади, повыше колена, торчала щепа толщиной в палец, серая, с ободранной корой.

Я ощупал бедро вокруг. Щепа сидела в мякоти неглубоко, крови было немного, кость цела. Я облил кожу спиртом, взялся за щепу у самой кожи и выдернул одним движением. Дружинник взвыл. Щепа вышла целиком. Рана сочилась темным, без толчков. Я промыл ее, заложил мазь из банки, сверху марлю и забинтовал.

Того, кто стрелял, я узнал без подсказки. Он сидел в углу окопа, белый, с берданкой на коленях, и смотрел на убитого. Сейчас его никто не трогал, но под глазом надувался хороший синяк. Странно. Когда это японцы успели перейти в рукопашную.

— Обоих к Баронову, сегодня же, — сказал я Ветлугину. — Где бы он ни был. Лобанова нести на шинели, руку не трогать. Записку из-под жгута не терять.

Стрижак приполз сам. Лег рядом, посмотрел на убитого, на Лобанова, на меня.

— Все, Вадим Александрович. Отвоевались. Уходим.

— Наши?

— Целы. Савелия чуть елкой не прибило, и все. — Он мотнул головой в сторону берега. — Тут больше делать нечего. Стрелять не по кому, лежат. Головы не поднять. А пушкам из винтовок не ответишь.

Он повернулся к Ветлугину.

— И вам советую, Мирон Федосеевич. Что надо, вы видели и донесли. Сидеть тут дальше значит класть людей.

— Мне приказано наблюдать.

— С высотки, которую сейчас сроют? Отойдите на гребень, оттуда и наблюдайте. И раненых уносите.

Ветлугин посмотрел на развороченный окоп, на убитого и надел фуражку.

— Фомичев! — крикнул он. — Шинели сюда. Двоих к Лобанову.

Отходили по одному. Ползком до гребня, потом бегом, пригибаясь, вниз по обратному склону. Снаряды еще рвались на опушке, но уже реже и там, где нас не было. Ракитин шел последним.

С гребня я оглянулся. В просвет между дымами было видно устье протоки и дальше, за мысом. От транспортов шли катера, и за каждым тянулась цепочка шлюпок. Передние уже стояли на отмели, люди прыгали из них в воду по пояс и брели к берегу, держа винтовки над головой. За ними шли еще. Никто по ним больше не стрелял.

Стрижак потянул меня за рукав. Внизу Буров с Лагутиным уже выводили лошадей.

* * *

Глава 19

* * *

Шестого июля, вечером, в кабинете у лейтенанта Александра Прокофьевича Максимова, командира береговой артиллерийской батареи, сформированной из моряков и орудий крейсера «Новик», зазвонил телефон.

Аппарат на стене связывал только с одним местом, с маяком на мысе Крильон. Звонить ему полагалось дважды в сутки, в восемь утра и в восемь вечера. До восьми оставалось больше двух часов.

Максимов снял трубку. Провод шел от маяка вдоль берега почти через весь залив, и голос доходил по нему глухо, с треском.

— Ваше благородие! Сигнальщик Буров!

Он кричал, и все равно его было еле слышно.

— Японская эскадра в проливе!

— Сколько их?

— Пятьдесят два судна. Два раза считал, ваше благородие. Может, и больше, задние в дымке.

— Военных сколько?

— Крейсеров вижу семь.

В трубке долго трещало.

— Миноносцы кучей идут, не сосчитать. Остальные транспорты, большие, в три колонны.

— Курс?

— На мыс Анива. Ход малый.

Максимов зажал пальцем другое ухо.

— Смотри, пока видно. Докладывай каждые полчаса. Повернут в залив, звони сразу.

— Есть!

Степана Бурова, сигнальщика с «Новика», Максимов сам отвез на Крильон в апреле, когда ездил проверять наблюдение. Смотритель маяка оказался стариком, который не помнил, какой сейчас год, и маяком на деле заведовала его двенадцатилетняя дочь. Она выдавала команде провизию, вела книгу и следила, чтобы огонь зажигали вовремя. Сигнальная мачта стояла без фалов, а новые флаги, присланные из Владивостока, съели крысы. Мачту Максимов наладил и оставил при ней Бурова, лучшего из своих людей. Всю весну Буров видел в проливе одни рыбацкие шхуны. Теперь увидел все сразу.

Записку для Арцишевского Максимов написал стоя и поставил время: 17 ч. 40 м. Вестовой побежал с ней в штаб.

Дальше все шло так, как он уже расписал раньше. Не отходить далеко от орудий. Спать не раздеваясь. Людям выдали сухари и консервы на трое суток. Тем, кого он заранее назначил жечь пост, раздали керосин, по бидону на двоих, и каждой команде еще раз назвали ее склады и дома.