Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 67

Он достал из полевой сумки план с ручьями и тропами, и разложил его на колене. Стрижак смотрел долго и два раза ткнул пальцем, что-то спрашивая. Ветлугин отвечал сразу, не заглядывая в план, и при этом успел оглядеть казаков, вьючных и погоны Ракитина.

— Мне приказано наблюдать, о высадке немедленно донести, в серьезное дело не ввязываться. Конный для связи у меня один.

— А мне приказано ввязываться, — сказал Стрижак. — Полковник разрешил действовать самостоятельно. Так что друг другу мы не мешаем. Ваши смотрят, мои стреляют. Только своим скажите: что бы ни случилось, из берданок не палить. Берданка дымит, как самовар. По ней японец нас всех и найдет.

— Без команды мои не стреляют.

— Это пока японца не видели.

Ветлугин подумал, кивнул и спорить не стал.

Лошадей Стрижак отвел за террасу, к ручью, в версте от берега. С моря и с луга место не просматривалось, и снаряд мог залететь в него разве что случайно. Лошади нам были нужны не для атаки, на десант в конном строю не ходят. При лошадях и минах Стрижак оставил Бурова и Лагутина. Буров поворчал, но остался.

Остальные легли на опушке. Огня не разводили. Ели всухомятку, сухари с салом, а нас ел гнус.

Заведующий врачебно-санитарной помощью на острове Сахалине лежал на лапнике под шинелью и давил на шее комаров. Видел бы это сейчас Сперанский.

Меня разбудил Ракитин. Тронул за плечо и показал рукой вниз.

Внизу ничего не видно. Туман затянул залив, луг, поселок и озеро, и лес на террасе торчал из него по пояс. Было около пяти утра седьмого июля, и холодно так, что пальцы не гнулись.

— Слушайте, — сказал Ракитин.

С моря, из тумана, шел звук. Мерный глухой стук, далеко и сразу в нескольких местах. Потом долго, с перерывами, лязгало железо.

— Якорь отдают, — насупился Стрижак.

Туман держался до девятого часа, пока с берега не потянуло ветром. Тогда он начал редеть. Сначала у нас под ногами, над лугом, потом над протокой и над водой.

С лиственницы на высотке свистнули. Дружинник наверху показывал рукой в море. Чего показывать, и так видим.

Военный корабль. Серый, низкий, с двумя трубами, в версте от нас, не дальше. За ним второй. Оба шли медленно, вдоль берега, и на мостике у ближнего блестело стекло: смотрели на нас. Еще ближе, у самой отмели, ходили два катера. С них что-то опускали в воду на тросе и снова выбирали.

— Мины ищут, — сказал Ракитин. — Думают, у нас тут отмель заминирована.

Мин на отмели у нас не было. Сколько шла война, но командование и думать не хотело о том, что японцы могут высадиться на Сахалин. Он же от Японии так далеко.

А потом туман сошел совсем.

Транспорты стояли дальше, в несколько рядов, большие, черные, с дымом из труб, и задние терялись в остатках тумана у горизонта.

На высотке дружинники стояли в окопе чуть ли не в полный рост и смотрели в море, пока Ветлугин не загнал их вниз. Сам он уже писал донесение на колене. Через несколько минут его конный проскакал позади нас по склону, к корсаковской дороге, пригнувшись к лошадиной шее.

Это была не разведка. Разведку так не возят.

Кто-то из казаков негромко присвистнул.

— Ну что, — сказал Стрижак. — Дадим бой и отходим. Все по плану. А чего мы, собственно, ожидали?

— Примерно этого, — согласился Ракитин, не опуская бинокля.

Шлюпки пошли к берегу около десяти. Сначала две, на веслах, от ближнего корабля. Следом от транспортов отвалили катера, и каждый тянул за собой цепочку шлюпок, полных людей. Эти шли медленнее, явно выжидая.

Первые две ткнулись в песок у протоки. Из них выпрыгнули люди, по колено в воде, и вытащили шлюпки на берег. Матросы, человек двадцать, с винтовками. Офицер сошел последним, с носа шлюпки прямо на сухое.

Он постоял, огляделся и показал рукой. Пятеро пошли к сараям, не торопясь, с винтовками на ремне. Один полез на косу, сел на гребне и стал смотреть в бинокль на озеро. Остальные возились у шлюпок, двое закурили. Матросы у сараев заглянули внутрь, потом один пнул дверь крайнего, и она упала. Из сарая никто не выскочил. Матрос засмеялся и что-то крикнул своим.

— Гуляют, — сказал Ракитин. — Даже цепью не рассыпались. Нас они ждут под батареей, в Корсакове. Здесь нас для них нет.

— Сейчас будем, — пообещал Стрижак.

Пехота сидела в шлюпках за катерами, и достать ее мы не могли. Матросы стояли на открытом песке.

Стрижак повернул голову к Тихону, потом к Черкасову и тихо сказал:

— Тихон, который на косе, с биноклем. Савелий, у сараев правый. Я левого. По моему выстрелу. Остальным не стрелять. Кто стрельнет без команды, тот потом сам пойдет японцам объяснять.

Он выстрелил первым. Звук вышел такой, будто рядом кто-то хлопнул ладонью по голенищу. Справа отозвалась насадка Черкасова. От Тихона я не услышал ничего, только клацнул затвор.

Человек на косе опустил бинокль, сел и повалился на бок. Руки он не выставил. Так падают те, кому уже все равно. У сараев левый упал сразу, лицом вниз. Правый сел и схватился за бедро, и до нас долетел его крик, тонкий и злой. Черкасов передернул затвор и выстрелил снова. Японец упал.

Тогда до них дошло.

Матросы у шлюпок повалились на песок. Офицер присел за борт и закричал. Двое у сараев поползли за угол, волоча раненого. Кто-то из лежащих выстрелил наугад, в нашу сторону, и пуля ушла в ели, сбив ветку. Японская винтовка била громко, как ей и положено, и после наших хлопков казалось, что выпалила пушка.

Еще дважды хлопнули насадки. Двое из ползущих дернулись и замерли.

— Не понимают, откуда, — сказал Ракитин. — Головами крутят во все стороны. Офицер смотрит на озеро.

И тут на высотке у Ветлугина грохнуло. Звонко, на весь берег, с раскатом по сопкам. Над кустами встало белое облако и медленно поплыло по ветру вдоль склона.

— Дурак, — почти ласково сказал Стрижак. — Показал им дорогу. А я ведь предупреждал…

На высотке кто-то кричал. Я разобрал голос Ветлугина и слово, которого землемеры в межевых книгах обычно не пишут.

* * *

Лейтенант Кубота с крейсера «Сума» лежал за шлюпкой, прижавшись щекой к мокрому песку, и пытался понять, откуда стреляют.

Что с суши, сомнений не было. Больше неоткуда! Каваи на гребне косы лежал на боку и не двигался. Двое у сараев были убиты, третьего утащили за угол с пробитым бедром, а еще двоих достали, когда они ползли. Он слышал, как пули шлепают в человеческие тела. Не слышал он только самих выстрелов.

Вернее, слышал, но совсем не то, к чему привык. Глухие негромкие хлопки, будто издалека, которые в шуме прибоя можно было принять за что угодно. Ни залпа, ни эха в сопках. И никакого дыма ни над лесом, ни над лугом. Потери Кубота видел и раньше. Такого он не видел никогда.

Чуть позже на голой высотке справа раздался одиночный выстрел, громкий, настоящий, и над кустами повис белый клуб дыма. Это как раз было понятно: дружинник с берданкой. Чем вооружены русские дружины, знали еще в Оминато. Но он был единственный, и пуля ушла в воду далеко от шлюпок. А люди Куботы падали и до него, без всякого дыма.

Старшина Тамура подполз к лейтенанту, волоча винтовку за ремень.

— Бьют издалека, господин лейтенант. С высот, оттого и не слышно. Русская винтовка достает на две тысячи метров.

— С двух тысяч метров по одному человеку? Пять раз подряд?

Тамура подумал и не ответил.

Кубота в это тоже не верил. Значит, близко: в траве, в сараях, на опушке над лугом. Но если близко, то где дым и почему не слышно? В прошлом году он был на берегу под Порт-Артуром, с морской артиллерией, и знал, как стреляет русская пехота. Залпами, по команде, так что после первого залпа ясно, где она лежит. Здесь не было ясно ничего.

Сигнальщик передавал на крейсер то, что Кубота успел ему продиктовать: отряд обстрелян с суши, противника не видно. Стрелков лейтенант предполагал на опушке и на высотах к северу.

На головном катере, в трех кабельтовых от берега, майор Нисикубо не стал ждать, что ответят с «Сумы». Он видел, как падали люди Куботы, и тоже не слышал выстрелов. Адъютант, молодой поручик, сказал, что русских там не может быть много. Будь их много, они дали бы залп по шлюпкам, а не били бы по одному.