Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 66

— И пользы от этого никакой, — добавил я. — У Баронова в лазарете порядок, я проверял. Посадите меня туда вторым врачом, и я буду лечить те же двадцать четыре койки. А раненые будут не здесь. Они будут там, где японцы, и при них останутся одни санитары.

Арцишевский посмотрел на нас, потом на карту и сел. Впервые за весь разговор.

— Хорошо, — сказал он без всякого удовольствия. — Вас, доктор, и вас, Андрей Платонович, я трогать не стану. Делайте свое дело, только извещайте меня. Но с подъесаулом, надеюсь, вопросов нет? Подъесаул прислан в распоряжение военного губернатора, и губернатор передал его мне. Тут все по закону. Он в моем подчинении целиком, и люди его тоже. В крайней случае мы можем уточнить этот вопрос через телеграф.

Возразить было нечего. Формально он был прав, и в комнате это знали все.

За окном коновод долго и со вкусом ругал лошадь. Стрижак переложил папаху из одной руки в другую.

Ракитин дал паузе повисеть и очень мирно произнес:

— Давайте не ссориться, господин полковник.

— С кем? — нахмурился Арцишевский.

— Со мной. И со всей моей службой.

Говорил он совершенно спокойно.

— Может так случиться, что мы с вами эту войну переживем, — продолжал Ракитин. — А после нее начнутся вопросы. Много вопросов, и задавать их будут подробно. Отряд подъесаула хорош целым и под его командой, мы это неоднократно видели на тракте. Раздать его по двое, по трое значит просто выбросить.

Шея над воротом кителя у Арцишевского пошла красными пятнами. Он покосился на дверь, плотно ли закрыта, и снова посмотрел на Ракитина.

— Какие у вас предложения?

— Простые. Мы с доктором, казаки подъесаула и проводник, который вел нас с севера, остаемся вместе. Действуем по обстановке.

— Врачей на юге по пальцам пересчитать, — сказал Арцишевский. — Доктор должен быть при большом отряде, где будет много раненых. А не при десятке казаков.

— Так и будет, — сказал Ракитин. — От берега мы все равно отойдем, вы сами говорили это начальникам отрядов. Когда отойдем, единого командования не станет, хотим мы этого или нет. Тогда мы идем к Быкову. Отряд у него самый большой, двести двадцать человек, и ни врача, ни фельдшера. Ему нужен доктор и нужен человек, который умеет работать с пленными. А казаки подъесаула стоят хорошей роты.

Про Быкова мы с Ракитиным не говорили ни разу, ни в Найбучи, ни после. Я постарался сделать лицо человека, который давно все обдумал и ждал только, когда спросят. Стрижак рядом со мной разглядывал свою папаху, будто видел ее впервые.

— Об этом следовало доложить мне, — сказал Арцишевский.

— Не успели, — сказал Ракитин.

Что не успели, было правдой. Как я понял, Ракитин придумал все это только что. Ну и как тут успеть, скажите на милость?

Арцишевский долго смотрел на него. Наконец встал, подошел к карте и повел карандашом по заливу на восток от поста.

— Тогда так. Батарея держит Корсаков. Под пушки они не полезут, а если полезут, Максимов их встретит. А вот здесь мне не нравится. Мерея. Берег пологий, отмель короткая, на шлюпках подходи хоть всей дивизией. Будь я японцем, высаживался бы здесь. У меня там охранение, двадцать дружинников при прапорщике. Для такого берега это ничто.

Карандаш прошел дальше вдоль берега.

— От Мереи до Савиной Пади тянутся прибрежные высоты, на них лес. Туда, подъесаул, и пойдете. На высоты и на опушку. Действовать будете самостоятельно, отходить, когда сочтете нужным. Выступаете завтра.

— Слушаюсь, господин полковник, — сказал Стрижак. Это были, кажется, его первые слова за весь разговор.

— Фельдшера, санитара, унтер-офицера Бочкарева и солдат Редкина я забираю, как сказал. Снаряжение сдадите капитану Стерлигову. Себе оставите столько, сколько нужно на ваших людей, и ни одним прицелом больше.

— Справедливо, — сказал Ракитин.

— Не задерживаю, господа.

На крыльце Стрижак надел папаху, сдвинул ее на затылок и шумно выдохнул.

— Спасибо, Андрей Платонович. Не отдали меня в пехоту.

— В конную разведку, — хмыкнул Ракитин.

— Один черт. Казаков по двое, по трое, а меня к какому-нибудь капитану на посылки. — Стрижак покрутил головой. — Здорово вы это с Быковым придумали. Только Быков-то про это знает?

— Мне, кстати, тоже интересно, — поддакнул я.

Ракитин сошел с крыльца и остановился, пропуская подводу с мешками.

— Быков против не будет. У него двести двадцать душ, а лечит их Пахомыч, который не умеет писать. Ему предлагают врача, жандарма и лучших бойцов на острове. Вы бы отказались, Матвей Кузьмич?

— Вы знаете, нет. Даже может еще бы и приплатил.

— Вот и он не откажется.

— А если таки откажется? — улыбнулся я.

— Тогда мы его очень вежливо попросим. Останемся, так или иначе. Казак прощается, но не уходит.

Снаряжение мы сдавали Стерлигову до темноты, в сарае за штабом. Стерлигов принимал по описи, каждую вещь вносил в книгу и за каждую брал подпись. Видно было, что ему это нравится. Стрижаку расставаться с оружием не нравилось. Каждую трубу он сначала обтирал ветошью и только потом клал на стол, а тот ждал с пером в руке и не торопил.

Себе мы оставили одну длинную засадную, три насадки на трехлинейку, две трубы на наганы, пять прицелов и восемь мин.

— Восемь мин на такую команду, — сказал Стерлигов, записывая. — Это много.

— Это мало, — мрачно отозвался Стрижак.

Мины Бочкарев сдал Бурову. Объяснял он долго, придерживая его за рукав, а под конец заставил повторить все с начала до конца. Я не слушал. Это было не мое дело.

Медицинский запас почти целиком ушел к Баронову. Себе я оставил перевязку, спирт, морфий, кокаин, шелк, зеленку и пластырь. Еще пакеты с солью, содой и сахаром и мази из самых сильных партий. Баронов пересчитал остальные банки и расписался.

Выехали утром. Тринадцать всадников, считая Лагутина, и пять вьючных. Дорога на Мерею шла на восток вдоль залива, то по берегу, то по склону над ним, верст десять с небольшим. Навстречу нам не попалось ни души. Лагутин бывал здесь с казенными обозами и места знал.

Мерея оказалась поселком в два десятка изб на низком берегу. За избами лежало озеро, длинное и мелкое, отрезанное от моря песчаной косой, и через косу в залив шла протока. У протоки стояли японские рыбачьи сараи, такие же, как в Найбучи, с просевшими крышами, рядом гнили жерди для сушки рыбы. Окна в избах были заколочены.

За поселком начинался подъем. Сначала луг с травой по пояс и лопухами, у которых лист был шире тележного колеса. Потом кусты, а выше, на террасе, лес: пихта, ель, кривые каменные березы и под ними сплошной бамбук. Терраса тянулась вдоль берега на восток, к Савиной Пади, и по всей длине держала край леса над лугом. Сверху залив открывался целиком, от корсаковского мыса до восточного.

Стрижак прошел опушку из конца в конец и выбрал место там, где край леса выдавался вперед мысом. До протоки отсюда было шагов триста с небольшим, до воды около четырехсот. Луг внизу был виден до последнего куста. Снизу же опушку было не разглядеть: бамбук, тень под елями, валежник.

Охранение стояло левее, на голой высотке, шагах в полутораста от нас. Окоп по колено, шалаш из лапника и одна старая лиственница, с которой в ясную погоду видно далеко в море. Дружинники, человек двадцать, в серых халатах и шапках с крестами, сидели у шалаша и глазели на казаков. Прапорщик вышел нам навстречу.

Лет тридцати, длинный и сутулый, в веснушках, с редкой светлой бородой, которую он то и дело теребил. Китель на нем был новый, еще не обмявшийся, и стоял коробом. Фуражку он натянул на уши от гнуса. На шее висел бинокль, на поясе компас в кожаном футляре.

— Прапорщик запаса Ветлугин. Мирон Федосеевич. В мирное время окружной землемер.

— Это хорошо, что землемер, — сказал Стрижак. — Значит, каждую кочку тут знаете.

— Каждую не каждую, а участки под поселенцев по этому берегу я нарезал сам.