Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 75

В деревне до последнего оставались арьергард и пушки Стерлигова. Остальные уходили.

Дорога за деревней сразу ушла в лес. Впереди шли роты, за ними дружины, за дружинами обоз. Подводы с ранеными поставили в голову обоза. Я ехал при них верхом, а Стрижак со своими держался следом, с вьючными в поводу. Ругался он всякий раз, когда обоз вставал.

Обоз вставал часто.

Местами дорога была дорогой, с колеей и канавой. Местами она превращалась в просеку, где телега проходила, задевая ступицами за пни, а встречной некуда было бы свернуть. В низинах стояла вода. Лошади, которых гоняли с подводами со вчерашнего утра, шли тяжело, мотали головами и вставали на каждом подъеме. Тогда возчики слезали и тянули их под уздцы, а люди упирались плечами в задок. На втором часу у подводы с патронными ящиками лопнула ось. Ящики перекидали на соседние, телегу столкнули в кусты, и все это время колонна стояла.

Сзади, со стороны Соловьевки, все утро доносилась стрельба, то реже, то чаще. Арьергард держал японцев. Ближе к полудню стихло, и вскоре нас догнали пушки Стерлигова, облепленные грязью до осей. Сам Стерлигов ехал рядом с первой и что-то писал в книжке прямо в седле. Это у него что-то вроде медитации, как я понял. Записываю, значит, существую.

Дружинники отставали. Солдаты резервного батальона шли небыстрым шагом. За ними тянулись мужики в серых халатах, многие за сорок и за пятьдесят, с берданками на веревочных ремнях. Каторга здоровья не прибавляет. Половина из них наверняка маялась ревматизмом, у кого-то была грыжа, у кого-то недолеченная с весны цинга. Колонна растягивалась. Офицеры дружин бегали вдоль строя и кричали, но криком шаг не прибавишь.

К полудню перешли вброд две речки. Воды было по колено, и никто не разувался: задние напирали. Дальше шли в мокром. У кого были сапоги, тот хлюпал сапогами. У кого бродни, тому было хуже: сыромятина размокла и растянулась, и нога ходила в ней взад и вперед.

На первом большом привале я заставил разуться всю дружину. Их офицер, седой прапорщик с медалью за турецкую войну, сказал, что японцы на пятках и разуваться некогда.

— Через десять верст ваши сядут у дороги, господин прапорщик, — сказал я. — И поднимать их будут японцы. Пять минут. Я отвечаю.

Он посмотрел на меня, потом на казаков у меня за спиной и махнул рукой.

Ноги были такие, как я и ожидал. Кожа на подошвах размокла, побелела и пошла складками. На пятках и пальцах вздулись водяные пузыри, многие уже лопнули. У троих пузыри налились кровью. Один старик отдирал от пятки присохшую портянку и шипел.

Целые пузыри я прокалывал у края иглой, прокаленной на спичке, выпускал жидкость и оставлял кожу на месте. Под своей кожей заживет быстрее, чем на голом мясе. Сверху зеленка и полоска пластыря. Лопнувшие промывал, мазал зеленкой и закрывал марлей. Кровяные не трогал, только заклеивал, чтобы не терло. Пичугин и еще двое санитаров из рот работали рядом и через полчаса обходились без моих подсказок. Портянки сушили на кустах. У кого нашлись сухие, тот надевал сухие, остальным я велел набить в сапоги сухой травы.

После полудня появилось еще одно развлечение — понос. Двое из второй роты пили из лужи у дороги, потому что до ручья было идти шагов двести. Через три часа оба бегали в кусты чуть не на каждой версте. Я развел им по пакету соли, соды и сахара в кипятке, который остался у кашеваров от привала, и велел пить всю дорогу понемногу. Через санитаров по ротам передали еще раз: из луж не пить. Из ручья, если совсем некуда деваться, а по-хорошему терпеть до кипятка.

На каждом привале я проходил вдоль подвод с ранеными. Тех, кто стер ноги до мяса, я сажал на телеги по очереди, на час, и снимал, когда находился кто-нибудь хуже. К вечеру на подводах лежали и сидели девять человек. Лобанову становилось лучше. Пальцы у него к полудню согрелись, ногти были розовые, и он шевелил ими уже без моей просьбы, для собственного спокойствия. Аникеев шел рядом с телегой от самой Соловьевки и держался за борт.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Лобанов на третьем привале. — Рука при мне останется?

— Пока да. Пей.

Он выпил. Аникеев подал ему вторую кружку, не дожидаясь, пока я скажу.

Свободных мест на подводах не было. Двоих дружинников с разбитыми в кровь ногами я посадил на воз с казенными шинелями. Интендантский чиновник, ехавший при обозе, увидел это и закричал, что шинели казенное имущество и за порчу спросят с него. Такое впечатление, впал в истерику со страха.

— Шинели можно списать по акту, — сказал я. — Людей тоже. Только акт на людей будете писать вы.

Чиновник немного успокоился, подумал и больше не кричал.

У одной просеки встала телега с ранеными. Лошадь легла в оглоблях и не поднималась, сколько ее ни тянули. Стрижак посмотрел на нее, выругался и велел Бурову перепрячь одну из запасных.

Слухи шли по колонне быстрее самой колонны. К полудню японцев за нами было пять тысяч. К трем часам десять. Около пяти кто-то из обозных уверял, что японская кавалерия обошла нас лесом и заняла дорогу у Владимировки. Выходило, что мы окружены и идем в мешок. Дружинники передавали это друг другу вполголоса и шли от этого не быстрее.

Ракитин ловил каждый слух и спрашивал одно и то же: сам видел? Сам не видел никто. Видел кум, видел обозный с соседней подводы, видел какой-то казак, которого никто не знал по фамилии.

— Если бы дорогу заняли, — сказал Ракитин, — мы бы узнали это не от обозного. От головной роты, которая в них уперлась.

В Хомутовку пришли в девятом часу, когда солнце уже село за сопки. Деревня стояла в широкой долине, на открытом месте: три десятка изб, огороды, амбары, поскотина за жердевой изгородью. Поселенцы вышли к заборам и смотрели на колонну. Никто ни о чем не спрашивал. Все было видно и так.

Раненых разместили в двух избах у дороги. Я обошел их, сменил Лобанову повязку и посмотрел его пальцы при свече. Теплые. Евсеева больше не рвало, и слышал он уже обоими ушами, хотя правым хуже. Солдат с ягодицей всю дорогу ехал на животе, поверх мешков, и теперь уверял, что раненым себя не считает.

Сарай с сеном я нашел на задах. Сено прошлогоднее, колючее, но мне было все равно. Я расстегнул ремень, сунул сумку под голову и закрыл глаза. Последний раз я спал позапрошлой ночью, на опушке над Мереей, и то недолго.

Минут через пять в дверях сарая кашлянули.

— Ваше высокоблагородие… Вы спите?

Это Пичугин.

— Уже нет.

— У нас во второй роте четверо, ноги в кровь. Фельдфебель говорит, завтра не пойдут. И один горячий весь, трясет его. Фельдфебель просил посмотреть, если можно.

Я сел и нашарил в темноте сумку.

За спиной у Пичугина показался Ракитин. Фонаря у него не было, и я узнал его по голосу.

— Не спите, доктор? Это хорошо. Арцишевский собирает офицеров. Через полчаса, в доме старосты. Вас тоже ждут.

— Через полчаса, — сказал я и поднялся. — Сначала вторая рота.

* * *

Высадка японцев на Мереи

Глава 21

Вторая рота ночевала на выгоне. Костры здесь жгли в ямах, и у ближнего меня ждал фельдфебель с котелком кипятка. Четверо сидели в ряд на шинели, уже разутые. Пятый лежал в стороне, укрытый с головой, и шинель на нем мелко тряслась.

Я начал с пятого.

Рядовой Тимонин стучал зубами так, что не смог ответить, где болит, и только показал на левую ногу. Лоб горячий, губы обметало, пульс за сто десять. На пятке был вчерашний пузырь, лопнувший на броду. Сморщенный лоскут кожи над ним побелел, по краю выступил гной. От пятки по внутренней стороне голени к колену тянулась узкая красная полоса. Я провел пальцами районе паха, и там под кожей перекатились горячие узлы. Тимонин охнул.

За сутки в мокром сапоге пузырь стал нарывом, и зараза пошла от него вверх по лимфатическим сосудам. Если завтра он пройдет так верст двадцать, к вечеру у него будет флегмона на всю голень. Оттуда до заражения крови недалеко.