Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 23

Крепин повернулся всем корпусом. На лице ещё держалась тяжесть нашего разговора, и мальчик, кажется, заметил её: перестал зевать и отступил на шаг назад, во двор.

— Этот, — ответил старик. — Ступай к бабке, малой. Сырые камни, ноги застудишь, потом мне от матери твоей слушать. Я сейчас приду, никуда больше не ухожу.

Мальчишка кивнул, но задержался, глядя на мои ладони.

— Ловко, — произнёс он с тихим уважением. — У нас Пель сказал, что гвоздь теперь вместе с воротами снимать придётся. Он туда щепку совал, так под шляпкой даже щёлочки нет.

Я невольно усмехнулся. Крепин издал короткий хриплый звук, похожий на смешок, и махнул внуку, чтобы уходил. Со двора позвали ещё раз, теперь заметно сердитее. Мальчик исчез, прикрыв за собой калитку, а старик какое-то время смотрел на неё. Я понял, что разговор надо заканчивать: скоро здесь проснутся все, и Крепину придётся объяснять домашним, почему северянин стоит у него под воротами до рассвета.

— Гвоздь пока там останется, — сказал я, оглянувшись на улицу к Дому Цехов. — Старшина грозился осмотреть полосу. Если вынимать станут, я попрошу, чтобы отдали тебе.

Крепин повёл плечом, словно фартук вдруг сделался неудобным.

— Пускай сидит, голубчик. Работа добротная, вынимать жалко. Я поглядел на него, постоял… Рядом Вигов знак, насечка хорошо вышла. Он её всё ногтем чистил, когда забьётся. Надо было ему давно новое клеймо сделать, я говорил, а у него всякий раз чужой заказ раньше своего.

Он замолчал, и я тоже посмотрел в сторону Дома, хотя с этого поворота ворот было не видно. Крепин снял ладонь с бочки, протёр её о фартук и взялся за калитку.

— Ступай, кузнец, — произнёс он, придерживая створку. — Я старый, думаю медленно. Мне ещё отвар пить, малой вон проснулся. Ты к своим иди, они тоже, поди, ждут.

Я кивнул и отошёл. Уже возле соседнего двора Крепин окликнул меня, и я обернулся. Он стоял в узком проёме, чуть выставив наружу согнутую спину.

— Бондаря дочь хочет, — сказал он, понизив голос. — Говорит, прокормит вернее. А малой к огню тянется. Всякий раз, как приходит, возле мехов сядет и сидит, пока не позовут. Я ему этой осенью молоток дать собирался. Лёгкий у меня есть, от отца ещё остался.

Он замолчал. Дышал тяжело, с сиплым присвистом, будто только что поднялся по крутой лестнице, и смотрел мимо меня, на мокрые камни мостовой. Потом поднял руку и посмотрел на пальцы.

— Только руки вот трястись стали, кузнец, — сказал он, и горечи в голосе уже не прятал. — С утра особенно. Не выучу я его уже. Молоток-то дам, а показать, как держать, не сумею.

Сердце у меня коротко и больно сжалось. Думать тут было не о чем. Передо мной стоял старый мастер, у которого жизнь понемногу кончалась, и он знал это лучше меня.

— Слышу, мастер, — сказал я. Больше у меня ничего не нашлось.

Крепин постоял ещё немного и закрыл калитку. Пока я шёл обратно к водокачке, за одной из оград начали раздувать горн; дым сперва стелился вдоль кровли, потом понемногу поднялся над трубой.

* * *

Эйра сидела у окна уже одетая. Ставня была приоткрыта, и полоска холодного света лежала на сундуке, где я оставил бумаги между дощечками. Она повернула голову, когда я вошёл, посмотрела на мои плечи и перевела взгляд к поясу. Я снял плащ, повесил его возле двери, однако садиться не стал. На столе стоял кувшин с водой. Поздно вечером я ушёл отсюда, сказав, что хочу пить. Внизу меня нашёл человек Ланцо, а после его ухода я так и просидел в пустой зале над кружкой, пока окна не посерели. Спать не хотелось. Теперь кувшин с водой почему-то бросился мне в глаза первым.

— Я к Крепину ходил, — сказал я, пока Эйра ещё ничего не спросила. — Так и не лёг. Под утро решил, что нужно успеть до Совета. Ночью внизу был человек Ланцо, служитель с сумкой. Принёс от старшины предложение.

Эйра опустила руку, которой поправляла ремешок наруча, и подвинулась на скамье, освобождая место. Я сел рядом. От неё пахло мылом; на щеке осталась тонкая розовая полоска, наверное, от складки подушки. Рассказать про служителя оказалось проще, пока я смотрел на эту полоску и слышал за стеной, как кто-то возится с чем-то. Обычное утро продолжалось, хотя у меня после ночи никак не получалось почувствовать его обычным.

Я передал условия Ланцо, стараясь держаться того, что служитель действительно сказал. Когда дошёл до угрозы внуку, Эйра сжала пальцы на колене, но перебивать не стала. Я рассказал, как Алекс спустился с лестницы, как напомнил, что Крепина никто из нас толком не спрашивал, и как я отправился в Ряд, пока там ещё было темно.

— Ты сам к нему пошёл? — уточнила Эйра, глядя мне в лицо. — Торна с собой не брал? Он вчера ногу растирал так, что я думала, опять распухла.

— Один ходил. Торн спал, когда я ушёл. У бочки старика дождался, он от Дома Цехов возвращался. К своему гвоздю ходил.

Эйра провела большим пальцем по шву на штанине и тихо выдохнула. Я рассказал ей про подпись. Про оправку у Нино тоже рассказал, стараясь отделить то, что знал Крепин, от того, что мне самому хотелось к этому добавить. Эйра слушала очень внимательно, а когда я дошёл до второго мастера, попросила повторить имя.

— Эберт Тиль, — сказал я. — Тот самый, кому Дом год назад помог со двором. Вейт о нём говорил, имени тогда не назвал. Крепин видел, как ему перед подписью читали приметы по листу.

— И старик придёт сегодня? — спросила она. В голосе появилась осторожная надежда, которую мне было жаль гасить. — Если он сам расскажет это перед старшинами, Ланцо придётся отвечать.

— Он ничего не обещал. Я сказал, что на Совете останусь при своих требованиях. Про внука предупредил, про клеймо тоже. А ещё сказал ему, зачем у могилы гвоздь забирал. Мне тогда хотелось его обидеть, Эйра. Я это знал, когда перехватил ему руку и грубо забрал гвоздь.

Я замолчал и посмотрел на неё. Зачем мне понадобилось говорить ей это, я и сам толком не понимал. Про кладбищенскую дорогу я молчал, про сон молчал, а тут сам выложил мелочь, за которую меня никто бы не спросил. Последнее время внутри у меня стало темновато, и я не всегда мог сказать, что там шевелится. Это желание я хотя бы видел целиком. Мелкое, стыдное желание сделать старику больно, отомстить ему за Виго. Вот его я в себе оставлять не хотел. Наверное, потому и сказал вслух: пока оно сидело только во мне, оно было моим.

Она замерла, держа пальцы на шве. Вчера вечером Эйра говорила, что гордится мной: Берта у ворот увидела знак Виго и улыбнулась сквозь слёзы. Я благодарил её и молчал о том, с каким чувством разогревал полосу. Теперь она посмотрела на мои руки, потом снова подняла глаза.

— Он что ответил? — спросила она тише. — Ты ему прямо так и сказал, что хотел сделать больно?

Я кивнул и пересказал ответ Крепина. Эйра слушала, пока я говорил о старике у края могилы, потом придвинула ко мне дощечки с бумагами. Бечёвка разболталась за ночь, и она придержала верхнюю доску, пока я подтягивал узел.

— Хорошо, что ты дошёл до него, — сказала она наконец. — Я Берту вчера к Ильзе водила, а у Ильзы за оградой его молоток стучит. Берта сразу поняла, чей, плюнула в ту сторону и больше туда не глядела. Им ведь ещё друг друга на улице встречать, Кай, и не раз.

Про вчерашнее «ты добрый» она не сказала ни слова. А я почему-то ждал, что скажет, и так и не понял, приняла ли она это признание или просто отложила его до вечера.

Я затянул бечёвку и провёл пальцем под ней, проверяя, не слишком ли прижал печать. Эйра встала к окну, отворила ставню шире, и со двора снизу донёсся голос Марты. Кухарка ругалась с кем-то из-за ведра, поставленного на пороге. Слушая её, я уже начал прикидывать, сколько у нас осталось до выхода, когда Эйра обернулась.

— А про Брока ты сегодня расскажешь? — спросила она ровно. — Ты тогда сказал, что думаешь над работой. Я подождала. Теперь ты опять всю ночь где-то ходил, и я даже понять не могу, одно это дело или у тебя уже несколько.