Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 22

— Спросить следовало всё, — признал я. — Я знал про внука и решил, что остальное могу додумать сам. Расскажи, как было. Если можешь, с того дня, когда у тебя работал Торн.

Крепин опустил голову и некоторое время поправлял завязку фартука. Она попала под пояс рубахи, он вытянул её, расправил и вдруг сердито дёрнул за свободный конец.

— С того дня… — повторил старик. — До того дня ещё зима была. Взносы мои переносили, ты про них, может, слышал. Дважды переносили. Потом мальчишку у мехов вписали дворовым помощником, потому что второго подмастерья мне по книге держать нельзя. Он матери домой медь носит, я его куда выставлю? А балка над навесом треснула, я всё собирался заменить. Проверщик написал, месяц дал, потом пришёл другой лист, что пока можно оставить. Вот этот с сумкой и стал мне каждую милость по порядку вспоминать.

Он говорил, глядя на ворота своего двора. Я тоже посмотрел туда, невольно представляя балку изнутри: ту самую, под которой мальчишки качали мехи, пока Крепин вёл полосу у малой наковальни. Во время первого визита я почти не замечал кровли. Старик угощал меня отваром жены и рассказывал про работу, которую мог делать с закрытыми глазами; мне тогда понравилось, что мы просто сидели и разговаривали, а он, оказывается, уже тогда видел в собственном дворе каждую вещь, за которую его можно было взять.

Оправдывало ли это подпись, я для себя решить не мог. Старика обложили со всех сторон и держали за внука, за мальчишку у мехов, который носит матери медь, за старую балку, и я не знал, сколько бы продержался сам на его месте, с его руками и в его годы. Зато знал другое: в тот вечер Виго лежал за Валом живой, и Крепин всё равно взял перо. Одно другого не отменяло, и сложить их в одно у меня так и не получилось.

— Бумагу оставил, — продолжил Крепин. — Велел к концу седмицы имя поставить. И про малого сказал, про бондаря. Дочь уж с мастером говорила, место хорошее, мальчика кормить будут, одежду дадут. Я сперва всё твердил, что тела не видел. Он соглашался. Сидел тут, соглашался, а потом опять про мальчика. Так и ушёл. Лист у меня под навесом лежал, пепельный твой его заметил.

На имени Торна старик остановился. Я молчал, пока он прочищал горло, и поймал себя на желании помочь ему вопросом. Вопрос уже был задан. Оставалось дать человеку договорить.

— Парень со мной работал, — сказал Крепин. — Старательный. Левой молот держал плохо, зато слушал, когда показывал. Я ему полосу ставил по-другому, чтобы плечо так сильно не выворачивал. Он ведь за мной глядел, я понимал. И возле листа всё оказывался. Когда служитель ещё раз пришёл, увидел его, попросил меня к воротам выйти. Сказал, чужому при нашем разговоре делать нечего, пошли его с поручением. А я и послал.

Крепин прижал ладонь к бочке крепче. Дерево снова скрипнуло, и я увидел дрожь в пальцах, которую он до этого сдерживал, сцепляя руки.

— К Нино? — спросил я. — За оправкой, которую ты ему обещал принести? Торн сказал, что ты уверил его, будто бумагу подписывать не станешь.

Старик коротко втянул воздух. Он посмотрел на меня, затем на закрытую калитку соседнего двора и ответил уже совсем сипло:

— Уверил. Сам сказал, чтоб шёл спокойно. Служитель про водокачку подсказал, будто там железо передать можно. Я и повторил. Оправки у Нино моей отродясь не было. Хотел я, чтоб парень ушёл, пока я имя ставлю. Всё думал, управимся быстро, он вернётся, а лист уже унесут. Я и смотреть ему в лицо боялся. Про подвал я тогда ничего не знал, кузнец. Про это узнал, когда он ко мне за гвоздём пришёл. С ногой перевязанной.

Я вспомнил Торна в доме Берты. Сапога на нём не было, цепь стёрла кожу у щиколотки, и он всё равно пошёл за мной к свалкам, где я оставил Раймо.

Крепин сейчас смотрел на меня так, будто ждал, что я возьму его за ворот. Ладони у меня и правда потеплели. Я разжал их и подумал, что старик боялся смотреть Торну в лицо точно так же, как я на похоронах не захотел смотреть в лицо ему самому. Злиться после этого получалось хуже.

Я заставил себя сначала разобраться в услышанном. Служитель хотел убрать свидетеля из двора и сам назвал водокачку. Связь с засадой напрашивалась, только одной этой подсказки для уверенности пока было мало. Я запомнил её и оставил при себе.

— Где ты в итоге подписал? Здесь, у себя? И второй мастер при этом был?

— Имя здесь поставил, — ответил Крепин. — За верстаком. Потом с ним пошёл в присутствие, клеймо приложить и подтвердить перед писцом. Так велено было. Второй уже там сидел. Эберт Тиль, с нижнего прохода, он ещё двор прошлым летом получил через Дом. Тиль возле двери сидел, шапку на коленях держал.

Имя я услышал впервые. Господин Вейт, который сообщил мне о подписи Крепина, описал второго именно так: мастер из Ряда, получивший двор при содействии цеха год назад. Теперь у подписи появилось имя, которое можно было назвать секретарю.

— Тиль тело видел? Он при тебе говорил, где опознавал Виго?

Крепин потёр подбородок и помедлил, вспоминая.

— Он спросил, что свидетельствовать требуется. Служитель лист перед ним развернул, стал читать про лицо, про ожоги на руках. Эберт спросил, кто уже подтвердил. Тот на меня показал. Я стою со своим клеймом, молчу. Эберт тогда тоже подписал. Разговора про тело при мне больше не было. У печати нас писец спросил, свои ли знаки приложили. Мы сказали, свои.

— Значит, ты слышал, как ему прочли приметы, — уточнил я. — А про то, что он видел самого Виго, он при тебе ничего не сказал?

— Ничего, — проговорил Крепин и устало прикрыл глаза. — Я ведь тоже рядом стоял. Про себя-то я точно знаю, что никого не видел. И он на меня глядел, когда соглашался. Потом служитель лист забрал, понёс к старшине. Гонец уже внизу ждал.

Я медленно выдохнул. Пока что рассказ Крепина доказывал его собственную ложь и показывал, как получали вторую подпись. Про Тиля стоило спрашивать самого Тиля. У Аврелия в выписке были приметы, которые Берта назвала у телеги: криво сросшийся палец на левой руке, ожог правой ладони, въевшаяся окалина на левом плече. Писарь проверял их по одной, подняв свечу, и я стоял рядом. Тому, кто действительно осматривал мёртвого кузнеца, можно было задать несколько простых вопросов.

Мне захотелось попросить Крепина повторить всё это на Совете. Слова уже просились на язык: «Раз уж ты сам всё понимаешь, мастер…» И я прекрасно знал, что скажу дальше. Напомню, как мы с Алексом вытащили его на площади, как он сам обещал отплатить вдвое, как они с Виго двадцать лет знали друг друга. Сработало бы наверняка, старик и так стоял передо мной виноватый. Только это было бы то же самое, что делал с ним человек с сумкой: тот давил на внука, я давил бы на совесть. Я остановился. Крепин уже смотрел на мой рот, ожидая продолжения.

— На Совете тебя могут вызвать из-за подписи, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты знал, что там лежит. Аврелий записал явку Виго живым и собственный отказ открыть книгу вовремя. Он за свою запись отвечает. Алекс скажет про сердце, возчик подтвердит дорогу. Я потребую разобрать прежнее свидетельство. Чем это кончится для твоего клейма, обещать я тебе ничего не могу.

Крепин слушал, слегка покачиваясь на ногах. Защиты для его внука у меня не было, у меня самого пока не было ни разряда, ни двора, и пообещать её старику, чтобы он легче решился, было бы слишком удобно.

— Пойдёшь ты говорить или останешься дома, решать тебе, — добавил я. — Я пришёл предупредить. И спросить следовало давно, с этим ты прав.

Старик долго смотрел на меня, будто искал ещё какое-то условие. Потом за его спиной скрипнула калитка, и в проём высунулся босой мальчишка в рубахе до колен. Рубаху он придерживал у груди, щурился на серую улицу и сперва уставился на деда, затем на меня.

Со двора донёсся сонный женский голос, требовавший вернуться в дом и надеть башмаки.

— Дед, тебя бабка ждёт, — сообщил мальчишка, с трудом подавляя зевок. — Она думала, ты у горна. А ты опять за ворота ушёл. Это тот кузнец, про которого вчера у водокачки говорили? Который у Дома железо рукой грел?