Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 21

Дверца открылась. Ячейка была пуста.

Он постоял над ней, глядя в серую металлическую пустоту, и внутри у него всё оборвалось. Кто-то опередил его. Отравитель, Эдуард, Костя, кто угодно, кто знал про эту ячейку или следил за Лёшкой. А может быть, Лёшка сам давно перепрятал коробку и унёс эту тайну с собой. Громов закрыл дверцу и медленно пошёл к окошку, над которым висела табличка «Дежурный по камере хранения», сам не зная зачем, наверное, просто потому, что больше идти было некуда.

За окошком сидела полная женщина в синем форменном халате и вязала что-то длинное и шерстяное, и спицы у неё в руках мелькали с такой скоростью, что казалось, она вяжет, даже не глядя.

— Ячейка три тысячи восемьсот шестьдесят два, — сказал Громов. — Я туда вещи клал, а там пусто.

— Когда клали? — спросила дежурная, не поднимая глаз от вязания.

— Недели две назад, наверное. Я… уезжал, не смог вовремя забрать.

— Ну вот, две недели, — вздохнула она с видом человека, которому приходится в сотый раз объяснять очевидное. — Автоматическая ячейка, молодой человек, оплачивается на трое суток. Срок вышел, ячейку вскрывают при комиссии, вещи описывают и сдают на склад невостребованных. Там и лежат. Хотите получить, скажите, что там было, я по описи проверю. И за хранение заплатите, за все дни.

Громов перевёл дыхание.

— Там была картонная коробка, небольшая, перевязанная шпагатом, — сказал он, вспоминая, как выглядит стандартная упаковка ампул. — Внутри сорок ампул, лекарство, венгерское. Это для больной матери, у неё сердце.

Дежурная отложила вязание, достала из-под стола толстую амбарную книгу, долго листала, водя пальцем по строчкам, шевелила губами и наконец удовлетворённо ткнула в какую-то строку.

— Есть такая. Коробка картонная, шпагатом перевязана, в ней ампулы стеклянные, сорок штук, надписи иностранные. — Она посмотрела на него с неожиданным сочувствием и поднялась со стула. — Для матери, значит? Надо же. А мой-то оболтус мне за всю жизнь даже аспирина не принёс, всё я ему таскаю. Ты, сынок, матери привет передай, пусть поправляется. Сейчас принесу, а с тебя рубль восемьдесят за хранение.

Она ушла куда-то вглубь, за стеллажи, и вернулась с картонной коробкой, перевязанной бечёвкой, и Громов, расписавшись в книге за Лёшку и отсчитав рубль восемьдесят, развязал бечёвку прямо у окошка. Внутри, в картонных ячейках, ровными рядами лежали сорок ампул с синими иностранными надписями. Все целые.

— Спасибо вам огромное, — сказал он, и дежурная махнула рукой и снова взялась за спицы.

Он завязал коробку, сунул её под куртку, прижав локтем, и пошёл через зал ожидания к выходу, стараясь идти не слишком быстро и не слишком медленно. В голове у него уже складывался план: сегодня же вернуть ампулы Раисе Викторовне, сказать, что забыл их в камере хранения, когда уезжал к родственникам, и закрыть этот вопрос раньше пятницы. Двери вокзала были уже близко, за ними светилась площадь, звенели трамваи.

— Гражданин, одну минуточку.

Двое милиционеров из вокзального патруля, в шинелях и шапках, выросли перед ним так неожиданно, будто вышли из стены. Старший, сержант с рыжими усами, окинул его быстрым профессиональным взглядом и задержался на оттопыренной куртке.

— Документики ваши предъявите, пожалуйста, — сказал он вежливо, но так, что вежливость эта ничего хорошего не обещала. — И что это у вас там под курткой, гражданин? Покажите-ка.

Громов стоял, прижимая к себе коробку, и понимал, что сейчас произойдёт. Сорок дефицитных импортных ампул в руках частного лица, без накладной, без рецепта, без единой бумаги. В этой стране за такое не журили и не штрафовали, за такое судили, и называлось это спекуляцией.

А за спинами патрульных, у газетного киоска, где стояла очередь за «Правдой» и «Труд», мелькнула знакомая болоньевая куртка нараспашку и кепка, сдвинутая на затылок. Костя смотрел прямо на него, бледный, с перекошенным лицом, а потом повернулся и нырнул в толпу, и через секунду его уже не было видно.

Комната милиции при Киевском вокзале была узкой и длинной, с зелёными масляными стенами до половины и побелкой выше, с зарешёченным окном, выходившим на перрон, и с деревянной лавкой вдоль стены, на которой, привалившись головой к батарее, храпел небритый мужик в ватнике. На стене, прямо над столом дежурного, висел портрет Дзержинского, и железный Феликс смотрел на Громова из-под фуражки с таким выражением, будто заранее знал всё, что он скажет, и ни одному слову не верил. Пахло сырой шинелью, дешёвым табаком и почему-то валерьянкой.

Дежурный лейтенант, молодой, с аккуратным пробором и скучающим лицом, выложил коробку с ампулами на стол рядом с чернильницей, развязал бечёвку, заглянул внутрь, присвистнул и неторопливо, со вкусом, пересчитал ампулы, выкладывая их рядами на газету. Потом придвинул к себе бланк протокола, обмакнул перо и поднял на Громова глаза.

— Итак, гражданин Малинин Алексей Викторович, — протянул он, сверяясь с паспортом. — Сорок ампул импортного лекарственного препарата, иностранного производства, без сопроводительных документов, изъятых у вас в зале ожидания Киевского вокзала. Откуда дровишки, как говорится?

— Я фельдшер скорой помощи, товарищ лейтенант, подстанция на Юго-Западе, — ответил Громов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эти ампулы мне выданы на подстанции по журналу аптечного склада, под мою подпись. Я должен их вернуть на склад, там сейчас комиссия горздрава, можете проверить.

— Выданы, значит, по журналу, — кивнул лейтенант с видом человека, которому рассказывают сказку и он решил дослушать её из вежливости. — А на Киевском вокзале они что делали? Отдыхали в камере хранения? Путешествовали?

Громов открыл рот и закрыл его, потому что правдивого ответа на этот вопрос у него не было, а неправдивый лейтенант разбил бы в два счёта. Лейтенант, увидев его замешательство, заметно оживился и принялся писать, проговаривая вслух: «…изъяты… без документов… признаки спекуляции…», и перо его поскрипывало по бумаге так бодро, будто он писал письмо любимой девушке.

— Вы знаете, товарищ Малинин, что такое сто пятьдесят четвёртая статья? — спросил он, не поднимая глаз. — Спекуляция. Скупка и перепродажа товаров с целью наживы. А если в крупных размерах, то до семи лет с конфискацией. Лекарства, между прочим, дефицит, за них на чёрном рынке такие деньги дают, что вам и не снилось. Так что лучше сразу скажите, кому вы их везли, и тогда, может быть, суд это учтёт.

Громов смотрел на портрет Дзержинского, на ампулы, разложенные рядами на газете «Гудок», на старательно скрипящее перо, и понимал, что тонет. Всё, что он скажет дальше, будет записано в этот протокол, а протокол уйдёт в следствие, и никакая комиссия горздрава его уже не вытащит. Нужна была соломинка, и соломинка у него была только одна, тонкая и опасная, полученная прошлой ночью в прихожей квартиры на девятом этаже.

— Товарищ лейтенант, — сказал он. — Вы можете позвонить майору Жарову? Сергею Петровичу. ОБХСС, Петровка, тридцать восемь.

Перо замерло над бумагой. Лейтенант поднял голову, посмотрел на Громова долгим недоверчивым взглядом и вдруг рассмеялся.

— Майору Жарову, говоришь? С Петровки? Ну ты даёшь, фельдшер. А может, сразу министру позвонить, чего мелочиться?

— Позвоните, пожалуйста, — повторил Громов. — Он меня знает. Если окажется, что я вру, пишите ваш протокол дальше, я слова не скажу.

Лейтенант пожал плечами, придвинул к себе чёрный телефон, покрутил диск, долго ждал, потом с ленивой усмешкой попросил соединить с майором Жаровым из отдела БХСС. Ещё подождал. А потом Громов увидел, как меняется его лицо: усмешка сползла, спина выпрямилась, и он вдруг начал говорить «так точно, товарищ майор» и «никак нет, товарищ майор», и голос у него стал совсем другим, тонким и почтительным.

— Будет через сорок минут, — сказал он, положив трубку, и посмотрел на Громова уже без всякой насмешки, с растерянным уважением. — Велел ничего не оформлять до его приезда. Вы, товарищ фельдшер, садитесь, пожалуйста. Чаю хотите?