Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 22

Чай оказался жидким, в гранёном стакане с подстаканником, какие подают в поездах, и Громов пил его маленькими глотками, глядя на ампулы, разложенные рядами на газете, и думал о Косте. Костя стоял у киоска и видел, как его взяли, и на лице у него был не злорадство, а настоящий ужас. Значит, он не наводил патруль, он просто шёл следом, как шёл, наверное, с самого утра, по приказу Эдуарда. А значит, Эдуард теперь знает, что ампулы нашлись, и знает, что они в милиции.

Жаров приехал в штатском, в сером пальто и кроличьей шапке, и, если бы Громов не знал, кто он, принял бы его за обычного инженера, возвращающегося с работы. Он коротко поздоровался с лейтенантом, который вскочил так, что опрокинул чернильницу, бросил быстрый взгляд на ампулы, разложенные рядами на газете, и попросил отдельную комнату. Лейтенант отвёл их в тесную каморку за стенкой, где стояли стол, два стула и сейф, и Жаров закрыл дверь, сел напротив Громова, снял шапку и положил её на стол.

— Ну рассказывай, Малинин, — сказал он негромко, почти дружелюбно. — Как мой сын, я знаю, спит и кашляет уже меньше. А вот как ты оказался в милиции Киевского вокзала с сорока ампулами в куртке, я пока не знаю. И очень хочу узнать.

Громов рассказал версию, которую приготовил, пока ждал: ампулы выданы ему по журналу, в карты он их не списал, забыл в камере хранения, когда ездил к родственникам, комиссия потребовала вернуть, он вернулся за ними и вот. Жаров слушал, не перебивая, глядя на него спокойными серыми глазами, и Громов с каждой фразой всё отчётливее чувствовал, насколько жалко и неубедительно звучит его рассказ под этим взглядом.

— Ты врёшь, Малинин, — сказал Жаров, когда он закончил, и сказал это без всякой злости, как врач говорит больному, что у него температура. — Врёшь не во всём, но врёшь. Никто не кладёт сорок ампул дефицитного лекарства в камеру хранения, если он просто забыл их куда-нибудь выложить. Их туда кладут, когда прячут. Ты сегодня ночью в моей квартире был спокоен, как хирург на операции, а сейчас у тебя руки не знают, куда деваться. Так что давай ещё раз, и на этот раз по-человечески.

Громов молчал, глядя на кроличью шапку на столе. Сказать всю правду было самоубийством: про Эдуарда Семёновича, про ревизора из комиссии, про записки печатными буквами, про отравленный коньяк. Жаров был милиционером, и у него было начальство, и кто знает, кто у этого начальства друзья, если даже в комиссии горздрава нашёлся свой человек. Но и врать ему дальше было бессмысленно. Громов выбрал середину, как выбирают тактику при сложной операции, когда нельзя ни отступить, ни рвануть напролом.

— Хорошо, Сергей Петрович, — сказал он. — Я скажу, что знаю, но не всё, потому что всего я и сам пока не знаю. На нашей подстанции кто-то ворует импортные препараты. Давно, не первый месяц. Списывают по картам вызовов, что ввели больному, а сами ампулы уходят налево. Я в это влез, по глупости, раньше, до того, как… до того, как взялся за ум. А потом захотел выйти. И теперь меня пытаются сделать крайним, чтобы на меня одного всё и повесить. Эти сорок ампул я не продал и никому не отдал. Я их спрятал, потому что боялся. Это единственное доказательство, что я не вор, и я хочу вернуть их официально, при свидетелях, чтобы никто потом не сказал, что я их подменил.

Жаров долго смотрел на него, постукивая пальцами по столу. Где-то за стенкой проснулся пьяный на лавке и хрипло спросил, который час, и лейтенант шикнул на него.

— Кто ворует? — спросил Жаров.

— Не знаю, — ответил Громов, и это была почти правда. — Честно, Сергей Петрович. Если бы знал, может, и сказал бы.

— «Может, и сказал бы», — повторил Жаров и вдруг усмехнулся краем рта. — Ладно. Ты мне не всё рассказал, Малинин, это я вижу. Но то, что рассказал, похоже на правду, а у меня нюх на правду, двадцать лет в органах. — Он помолчал, будто взвешивая что-то. — Я тебе вот что скажу, раз уж ты со мной почти откровенно. У нас в отделе уже полгода есть ощущение, что по Москве уходят налево импортные лекарства, и уходят много. Кто-то их списывает, кто-то возит, кто-то продаёт. А канала мы нащупать не можем. Так что твоя история меня очень интересует.

Он поднялся, надел шапку.

— Сделаем так. Протокола не будет. Ампулы я сам отвезу к вам на подстанцию и передам комиссии по акту, официально, при свидетелях, как ты и хотел. А ты за это, если узнаешь что-нибудь ещё, придёшь ко мне первым. Не к лейтенанту, не в отделение, а ко мне лично. Договорились?

Громов посмотрел на протянутую руку и понимал, что, пожимая её, заключает сделку, в которой не знает всех условий. Но другого выхода у него не было, и он пожал.

Комиссия заканчивала второй день работы, и когда в кабинет заведующего вошёл незнакомый мужчина в сером пальто, а за ним фельдшер Малинин с картонной коробкой, никто сначала не обратил внимания. Раиса Викторовна подняла голову от бумаг, Кнышев недовольно поморщился, а лысоватый ревизор с портфелем даже не оторвался от журнала.

— Майор Жаров, отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности ГУВД Мосгорисполкома, — представился Жаров и положил на стол раскрытое удостоверение. — Прошу прощения за вторжение, товарищи. Сотрудником вашей подстанции Малининым возвращаются сорок ампул, выданных ему по журналу склада двенадцатого октября. Прошу принять по акту, в моём присутствии.

Эффект был такой, будто посреди кабинета разорвалась граната. Громов стоял у двери и смотрел не на лица, а на бледные цифры над головами, и цифры эти прыгали, как стрелки приборов при коротком замыкании. У ревизора с портфелем пульс взлетел до ста тридцати, и он побледнел так, что стал похож на собственную лысину. У Кнышева, побагровевшего до корней волос, — до ста десяти. Раиса Викторовна держалась лучше всех, но и у неё сердце ускорилось. А Зинаида Марковна, которую срочно позвали с журналом, вошла в кабинет, увидела удостоверение на столе, и Громов увидел, как цифры над её аккуратным перманентом подскочили до ста двадцати, хотя лицо её оставалось всё таким же приветливым и спокойным.

В дверь заглянул Серебряков, привлечённый шумом, скользнул взглядом по майору и по коробке, и пульс у него почти не изменился, будто ОБХСС его нисколько не касался.

Громов смотрел на эти цифры и понимал, что они ничего не доказывают. Майор ОБХСС в кабинете заведующего подстанцией — от такого у любого честного советского служащего сердце начнёт колотиться, потому что у каждого найдётся что-нибудь, о чём ОБХСС лучше не знать: лишняя пачка бланков, унесённая домой, списанная простыня, лишний выходной. Все нервничали, и эта картина только ещё больше запутывала то, что и без того было запутано.

Ампулы пересчитали при всех, по одной, выкладывая на стол, Зинаида Марковна сверила с журналом номер серии и дрожащим голосом подтвердила, что всё сходится, Раиса Викторовна подписала акт, Жаров подписал акт, Кнышев, скрипнув зубами, подписал тоже. Вопрос был закрыт. Когда Жаров уходил, он на секунду задержался у двери, посмотрел на Громова и чуть заметно кивнул, и Громов не понял, что было в этом кивке — одобрение или предупреждение.

Домой он вернулся в сумерках, выжатый, как после суточного дежурства, и уже у подъезда почувствовал, что что-то не так. Под козырьком, в тени, прячась от ветра, стоял Костя, и выглядел он так, будто не спал несколько ночей: бледный, трясущийся, с красными глазами и сигаретой, которая плясала у него в пальцах.

— Лёха, ты что наделал? — зашептал он, хватая Громова за рукав и оглядываясь по сторонам. — Я ж видел, как тебя на вокзале менты взяли. А потом ты с каким-то хмырём в сером пальто на подстанцию поехал, я за вами на такси, последнюю трёшку отдал, я всё видел. Эдик узнал, я ему сам позвонил, дурак. Он думает, что ты всех сдал, понимаешь? ОБХСС сдал, его сдал, меня сдал. Он такой злой, я его таким никогда не видел, он стакан об стену разбил.

— Я никого не сдавал, Костя, — сказал Громов. — Я вернул ампулы на склад, официально, чтобы меня не посадили. Про Эдика я ни слова не сказал.