Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 20

Вызов пришёл в третьем часу ночи: «Ребёнок три года, задыхается». Адрес был в новом кооперативном доме в Тёплом Стане, в двенадцатиэтажке с лифтом, который, к удивлению Громова, даже работал. Дверь на девятом этаже распахнулась раньше, чем они позвонили, и на пороге стояла молодая женщина в ночной рубашке и наспех наброшенном халате, с растрёпанными волосами и таким лицом, какое бывает у матерей, которые уже решили, что их ребёнок умирает.

— Скорее, скорее, он не дышит, он синеет, я не знаю, что делать! — закричала она, хватая Кириленко за рукав и втаскивая в квартиру. — Он с вечера покашливал, а сейчас проснулся и не может вдохнуть, я его на руки, а он хрипит!

Из комнаты доносился звук, который любой врач, хоть раз его слышавший, узнал бы мгновенно: хриплый, лающий кашель, похожий на тявканье маленькой собаки, а между приступами кашля — натужный свистящий вдох. Малыш, светловолосый, в пижаме с зайцами, сидел на руках у крепкого мужчины в синем спортивном костюме, и тот держал сына неподвижно и прямо, как держат что-то очень хрупкое, и только желваки на его скулах ходили ходуном.

Кириленко побледнел. Он подошёл к ребёнку, неуверенно потянулся за фонендоскопом, выронил его, поднял, приложил к маленькой груди и тут же отнял, будто обжёгся, и Громов увидел по его лицу, что тот мысленно перебирает всё, что читал в учебниках, и не может вспомнить ничего, потому что мать за спиной кричит, а ребёнок хрипит, и в такие минуты у неопытного врача голова становится пустой, как вымытая кастрюля.

Над головой малыша проступили цифры: частота дыхания высокая, пульс частый, но кислорода в крови пока хватало. Система коротко подтвердила то, что Громов понял с порога: острый стенозирующий ларинготрахеит, ложный круп, отёк гортани на фоне простуды. Страшно, но не смертельно, если не паниковать самим и не пугать ребёнка ещё сильнее.

— Игорь Сергеевич, давайте в ванную, — сказал Громов негромко, так, чтобы слышал только Кириленко, и тот вцепился в эти слова, как утопающий в спасательный круг. — Горячая вода, пар, ребёнку станет легче. А я пока маму успокою, если вы не против.

— Да, да, конечно, в ванную, пар, — закивал Кириленко с облегчением и повернулся к отцу. — Товарищ, несите сына в ванную, пожалуйста, откройте горячую воду.

Громов подошёл к матери, которая стояла посреди комнаты, прижав кулаки к губам, и мягко взял её за плечи.

— Как вас зовут? — спросил он, заглядывая ей в лицо.

— Лена, — всхлипнула она. — Елена… Он умирает, да? Скажите мне правду, доктор, он умирает?

— Нет, Лена, не умирает, и не умрёт, — ответил Громов так уверенно, как говорил тысячам родителей в прошлой жизни. — Это ложный круп, у маленьких детей такое бывает при простуде, гортань отекает, и дышать трудно. Выглядит очень страшно, я знаю, но это проходит. Только есть одно условие, и оно зависит от вас. Малыш сейчас смотрит на вас, и если вы боитесь, он тоже боится, а когда он боится, он плачет, и отёк становится сильнее. Вы можете сейчас пойти к нему и улыбнуться? Всего на двадцать минут. Потом можете плакать сколько угодно, я вам даже платок дам.

Лена смотрела на него, и губы у неё дрожали, но потом она кивнула, вытерла лицо рукавом халата и пошла в ванную.

Ванная быстро наполнилась горячим паром, зеркало запотело, по кафелю поползли капли. Отец сидел на краю ванны с сыном на коленях, держа его прямо, мать присела рядом на корточки и, улыбаясь сквозь слёзы, тихонько пела ему что-то про медведей на велосипеде, а Кириленко, стоя в дверях, считал пульс и уже не выглядел испуганным. Громов открыл форточку в кухне, чтобы в квартиру шёл холодный воздух, подложил полотенце под дверь, чтобы пар не уходил, и попросил отца опустить ноги малыша в тазик с тёплой водой, по старому, ещё бабушкиному способу, который отвлекает кровь от гортани.

Минут через пятнадцать лающий кашель стал реже, свист на вдохе тише, а ещё через десять малыш, разморённый паром, зевнул, положил голову матери на плечо и заснул, посапывая носом. Цифры над его головой выровнялись.

Кириленко выдохнул так, будто всё это время не дышал сам, и стал заполнять карту, а отец отнёс сына в кровать, укрыл, постоял над ним и вышел в прихожую, где Громов складывал чемоданчик.

— Спасибо, — сказал он коротко и протянул руку. Рукопожатие у него было крепким и сухим. — Жаров, Сергей Петрович. Я видел, как вы с моей женой поговорили. Я таких слов за все свои годы от врачей не слышал, хотя повидал их немало.

— Малинин, Алексей, фельдшер, — ответил Громов. — Это не я, это доктор Кириленко, я только помогал.

Жаров посмотрел на него внимательным, цепким взглядом, от которого Громову почему-то стало неуютно, и чуть заметно усмехнулся, будто понял, кто на самом деле распоряжался в его квартире последние полчаса, но спорить не стал. Громов перевёл взгляд на вешалку в прихожей и увидел там милицейский китель с погонами майора и тёмно-синюю фуражку.

— Вы в милиции служите, Сергей Петрович? — спросил он, стараясь, чтобы это прозвучало просто вежливо.

— Служу, — кивнул Жаров. — В отделе по борьбе с хищениями социалистической собственности, на Петровке. ОБХСС, если коротко.

Громов застегнул чемоданчик, и пальцы его на замке на мгновение замерли. ОБХСС. Тот самый отдел, куда в пятницу Раиса Викторовна Кудрявцева передаст материалы про сорок исчезнувших ампул, если он их не вернёт.

— Если что понадобится, Малинин, обращайтесь, — сказал Жаров, и было непонятно, простая это любезность или что-то большее. — Я добро помню. И, знаете, людей тоже.

В лифте, пока тот со скрипом полз вниз с девятого этажа, Громов смотрел на своё отражение в тусклом металле дверей и думал, что судьба, похоже, обладает очень своеобразным чувством юмора. Из всех квартир огромного города этой ночью она привела его именно в ту, где жил человек, который через несколько дней, возможно, будет решать, сажать ли фельдшера Малинина за сорок ампул.

В машине Кириленко долго молчал, протирая запотевшие очки полой халата, а потом, не глядя на Громова, сказал, что растерялся там как мальчишка и что если бы не фельдшер, он бы, наверное, повёз ребёнка в больницу с этим хрипом через весь город и неизвестно, довёз бы или нет.

— Вы не растерялись, Игорь Сергеевич, вы просто в первый раз были один на таком вызове, — ответил Громов. — Со всеми так бывает. У меня тоже было, поверьте, и не раз. Главное, что второй раз будет легче, а третий вы уже и не заметите.

Кириленко посмотрел на него с благодарностью и некоторым недоумением, потому что от фельдшера, который был младше его на три года, такие слова звучали странно, но спорить не стал.

Под утро, когда РАФ медленно полз по пустому Ленинскому к подстанции, а Кириленко дремал, привалившись к окну, Громов достал из кармана листок с цифрами и в который раз уставился на него, пытаясь понять, какая квартира и какой телефон могут прятаться за этой надписью. Дядя Коля, глянув в зеркало, заинтересовался.

— Ты чего там разглядываешь, Лёха, любовное письмо, что ли? — хмыкнул он. — Дай-ка глянуть.

Громов протянул ему листок через окошко, и дядя Коля, не сбавляя скорости, прищурился, прочитал и вдруг захохотал так, что Кириленко проснулся.

— Ну ты даёшь, Лёха, какая это тебе квартира! — отсмеявшись, сказал он и вернул листок. — «Кв.» — это ж Киевский вокзал, мы, кто ездит, все так сокращаем, а «Б417» — это шифр, буква и три цифры, как на автоматической камере набирают. А «3862» — номер ячейки. Я там сто раз чемоданы оставлял, когда к сестре в Брянск ездил. Ты что, сам туда что-то сунул и забыл, что ли, голова садовая?

Громов смотрел на листок, и сердце у него стучало так, что, кажется, было слышно в кабине. Чужое, надёжное, доступное в любой момент место, куда никто, кроме тебя, не заглянет.

— Забыл, дядь Коль, — сказал он. — Совсем забыл. Спасибо тебе.

Киевский вокзал встретил его утренней толчеёй, гулом голосов и объявлениями по громкой связи, которые гулким эхом разносились под высокими сводами. Носильщики с бляхами на груди катили тележки с чемоданами, командировочные в одинаковых серых пальто стояли в очереди в кассы, у буфета пахло беляшами и кипятком, а на скамейках зала ожидания дремали люди с узлами и детьми, уставшие ждать своих поездов. Громов пробирался сквозь эту толпу, невольно ловя себя на том, что оглядывается, и дважды ему казалось, что кто-то идёт за ним следом, но каждый раз, обернувшись, он видел только чужие равнодушные лица. Автоматическая камера хранения оказалась в полуподвале, длинные ряды серых металлических ячеек с ручками и наборными дисками, и Громов нашёл нужный ряд, отсчитал ячейку и набрал шифр, чувствуя, как у него влажнеют ладони.