Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 19

Воронцов повернулся к Кнышеву и заговорил мягко, почти ласково, каким говорят с неразумными детьми:

— Борис Аркадьевич, я, конечно, здесь только гость, и решать вам. Но на вашем месте я бы не разбор проводил, а благодарность этому молодому человеку объявил. За спасённую больную. Если бы у нас каждый фельдшер так знал тромбоэмболию, мы бы в Москве каждый год на сотню покойников меньше хоронили.

Кнышев побагровел, потом побледнел, откашлялся и, не глядя ни на кого, пробормотал, что разбор закрывается без последствий, а фельдшеру Малинину на вид ставится только нарушение субординации, без занесения. Маргарита Львовна записала это в протокол, и, записывая, почему-то улыбалась.

Громов вышел из комнаты для политзанятий с таким чувством, будто сдал самый трудный экзамен в своей жизни, и в коридоре его догнала Тамара Ильинична. Она ничего не сказала, только крепко сжала ему локоть и пошла дальше, а он смотрел ей вслед и думал, что впервые за четыре дня в этом времени у него всё получилось.

Следом из комнаты вышел Воронцов, неторопливо, опираясь на палку, которую Громов раньше не заметил, и остановился рядом.

— Вам бы в институт, молодой человек, а не носилки таскать, — сказал он, глядя на Громова снизу вверх поверх своих металлических очков. — Вы ведь поступали, наверное? Не прошли? Бывает, у нас приёмные комиссии иногда хуже любой болезни. — Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую визитную карточку, пожелтевшую по краям, и протянул ему. — Надумаете снова поступать, позвоните. Мне в моём возрасте уже поздно воспитывать учеников, а вот рекомендацию написать ещё рука не отсохла.

Облегчение длилось ровно сорок минут. Всё это время комиссия сидела в кабинете заведующего и сверяла карты вызовов, принесённые из архива станции, с журналами аптечного склада, а Громов сидел в комнате отдыха, делал вид, что читает «Советский спорт», и ждал, когда его позовут.

Пока он ждал, Катя дважды пробегала мимо с какими-то бумагами и оба раза шептала ему новости. Сначала на комиссию позвали Зинаиду Марковну с журналами, и она просидела там минут двадцать, а вышла спокойная, как всегда, улыбнулась Кате и пошла пить чай. Потом лысоватый ревизор с портфелем сам сходил в архив за стопкой карт и почему-то не доверил нести её никому.

Его позвали в половине двенадцатого. Дама в синем костюме, Раиса Викторовна Кудрявцева, председатель комиссии, сидела во главе стола, перед ней лежала стопка карт вызовов, перетянутых аптечной резинкой, и раскрытый журнал склада. Лысоватый мужчина с портфелем стоял у неё за спиной и перелистывал карты с каким-то нервным облегчением, а Кнышев, красный и злой, сидел в углу.

— Товарищ Малинин, — начала Раиса Викторовна деловым тоном. — Ваши карты вызовов за полгода мы проверили. Претензий к ним, в общем-то, нет, всё заполнено правильно, препараты списаны по назначению, подписи врачей на месте. — Лысоватый мужчина за её спиной едва заметно выдохнул, и Громов увидел, как цифры над его головой поползли вниз. — Но есть один вопрос, и он серьёзный.

Она развернула к нему журнал склада и ткнула пальцем с аккуратным маникюром в строчку, выведенную аккуратным почерком.

— Вот здесь, двенадцатого октября, по журналу вам выдано сорок ампул венгерского препарата для лечения сердечных больных. Импортного, дефицитного. Вот ваша подпись в получении. — Она подняла на него глаза. — А вот в ваших картах вызовов, товарищ Малинин, ни одной из этих сорока ампул нет. Ни одна не введена ни одному больному. Где они? — Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него устало, без злобы, как смотрят на человека, которому уже заранее не верят. — Даю вам срок до пятницы, товарищ Малинин. Либо вы возвращаете ампулы на склад, либо представляете объяснение, куда они делись. Иначе я буду вынуждена передать материалы в ОБХСС, а там, как вы понимаете, разговор будет совсем другой.

Громов смотрел на свою, вернее, на Лёшкину подпись в журнале, на аккуратную строчку и на дату, и вдруг вспомнил последнюю страницу тонкой школьной тетрадки, спрятанной за подкладкой его куртки: «З. М. — 40». Сорок ампул, полученных у Зинаиды Марковны по журналу и так и не списанных в карты, потому что за неделю до смерти Лёшка Малинин решил соскочить. Сорок ампул, которые должны были уйти к Эдуарду Семёновичу, но не ушли. Они где-то лежали. Лёшка их где-то спрятал.

И Громов понятия не имел где.

До смены оставалось четыре часа, и Громов провёл их дома, за столом в Лёшкиной комнате, разложив перед собой тонкую тетрадку, как раскладывал когда-то снимки и анализы больного, у которого никак не складывался диагноз. Сорок ампул не могли исчезнуть сами по себе. Лёшка получил их двенадцатого октября, в картах не списал и Косте не отдал, потому что Костя в пятницу приходил за товаром с пустыми руками и жаловался, что Лёшка неделю ничего не приносит. Значит, ампулы где-то лежали, и лежали там, куда их спрятал человек, решивший выйти из игры и понимавший, что за ним могут прийти.

Громов перебирал варианты по одному, как перебирают возможные диагнозы, отбрасывая неподходящие. Дома Лёшка прятать бы не стал: мама убирала в квартире каждый угол, протирала книги по одной и, конечно, наткнулась бы на коробку с иностранными надписями. Шкафчик на подстанции тоже отпадал, туда в четверг ночью залез отравитель, и если бы ампулы лежали там, он забрал бы их вместе с бутылкой. У Кости или у кого-то из приятелей? Но Лёшка, судя по всему, никому из них уже не доверял. Выходило, что место должно быть чужим, надёжным, таким, куда можно прийти в любой момент и куда никто, кроме тебя, не заглянет.

Он в который раз перелистал тетрадку, пустые страницы в клетку, последнюю страницу со столбиком букв и цифр, и уже хотел закрыть её, когда заметил на внутренней стороне обложки, в самом углу, слабую карандашную надпись, почти стёртую, будто её написали, а потом пытались затереть пальцем. Он поднёс тетрадку к окну и разобрал: «Кв. Б417 — 3862». Квартира, решил он, какая-то квартира и номер телефона, может быть, девушки или ещё одного приятеля. Он переписал цифры на отдельный листок, сунул его в карман и пошёл собираться на смену, так ничего и не поняв.

На остановке троллейбуса, пока он ждал, ёжась от ветра, ему почудилось, что у табачного киоска напротив мелькнула кепка, сдвинутая на затылок, но когда он вгляделся, там стояла только очередь за сигаретами, и Громов решил, что после последних дней ему везде мерещатся враги.

На подстанции новость про сорок ампул уже знали все, хотя комиссия, казалось бы, никому ничего не говорила, и Громов в очередной раз убедился, что стены здесь действительно тонкие, как папиросная бумага. Кнышев, встретив его в коридоре, отвёл глаза и прошёл мимо, будто не заметил, а Серебряков, стоявший у окна с сигаретой, громко поинтересовался у медсестёр, не видел ли кто сорок венгерских ампул, а то Малинин, говорят, потерял, бедолага.

Зинаида Марковна перехватила его у двери склада, взяла за рукав и зашептала с неподдельной тревогой:

— Лёшенька, ты уж найди их, милый, ради бога, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Я ведь тебе их по журналу выдала, с твоей подписью, по требованию, всё как положено, а теперь с меня тоже спросят, куда смотрела, да почему столько сразу. Ты подумай, может, в машине оставил или дома где? Ведь не мог же ты их потерять, правда?

— Найду, Зинаида Марковна, не переживайте, — ответил Громов, и она благодарно сжала ему локоть и ушла к себе, а он ещё долго смотрел ей вслед, пытаясь понять, почему её тревога кажется ему такой искренней и почему от этого не становится легче.

Тамара Ильинична после разбора взяла отгул, и в эту ночь Громова поставили с Игорем Кириленко, молодым врачом лет двадцати шести, долговязым, в очках с толстыми стёклами, который год назад закончил институт и до сих пор, по словам дяди Коли, на каждом вызове крестился в кармане. Кириленко был вежлив, немного робок и явно слышал про разбор, потому что всю первую половину смены поглядывал на своего фельдшера с опаской, словно тот мог в любую минуту сбросить кого-нибудь с кровати.