Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 6

— Нужно всё выпить, — сказала переводчица. — Чтобы вы хорошо пропотели. Таковы правила.

Я и правда начала потеть, едва опустошила чашу. Буквально через несколько минут пот уже лил ручьями, а я растеклась по мраморному столу, чувствуя, как наваливается блаженная усталость.

Это был рай — не меньше. Банщица мяла, массировала, скребла мою спину, пока та не стала скрипеть. Потом перешла на руки и ноги. Я лежала, закрыв глаза, почти отрешившись от этого мира. Почти забыв, что моя жизнь совсем не моя и что на каждом шагу поджидают опасности...

Да, «почти», но не совсем. Меня не покидало назойливое ощущение, что госпожа Цавахиду рядом и наблюдает за мной. Её присутствие не давало забыть о реальности.

Закончив с телом, банщица начала втирать мне в волосы густую пасту с запахом трав. От этого запаха, от жары, от её прикосновений в памяти всплыли обрывки — не мои, а Марии. Так же пахло в детской, когда няня мыла ей голову...

Внезапно банщица что-то взволнованно затараторила, тыча пальцем то в меня, то в дверь в глубине зала.

— Что она говорит? — спросила я у Цавахиду.

Та выслушала, и её губы сложились в тонкую, едва уловимую усмешку.

— Малика настаивает на удалении волос на теле. Говорит, кожа будет гладкой, как шёлк. Муж будет любить крепче.

Я почувствовала, как по щекам разливается краска.

— Нет, благодарю, это... не нужно.

Но Малика уже тянула меня за руку, живо объясняя что-то жестами, а Цавахиду добавила:

— Она говорит, что для полного очищения это необходимо. И что для знатной гостьи из-за моря это будет диковинкой.

Сопротивляться в состоянии полусна от жары было бессмысленно. Я послушно отправилась в отдельную комнатку с кушеткой, где меня всю, кроме головы, обмазали сладко пахнущей тянучкой. А потом, что-то бормоча себе под нос, Малика принялась срывать с меня липкую сладость.

Вот тогда я пожалела, что согласилась. Подскочила с кушетки, собираясь сбежать, но банщица, засмеявшись, снова что-то затараторила, одновременно втирая в горящую кожу масло с приятным ароматом жасмина.

К моему удивлению, боль быстро затихла. Так что я всё-таки вернулась на кушетку и вытерпела экзекуцию до конца, поскуливая и глотая ругательства. Особо громко орать и поминать «матушку» не давала стоявшая рядом госпожа Цавахиду.

Из «пыточной» меня проводили сразу в помывочный зал. Там журчал фонтанчик, в котором банщицы черпали холодную воду, и всюду стояли деревянные и медные тазы, ковши, кувшинчики с оливковым маслом и горшочки с мылом.

Одна из банщиц указала на длинный мраморный стол. Я покорно легла. Другая женщина взяла большой шёлковый мешок, плеснула внутрь воду, мыло, масло, ловко закрутила — и воздух наполнился облаком воздушной, бархатной пены. Меня окутали этой пеной с ног до головы.

— О Боже, — выдохнула я, испытывая почти детский восторг.

— Обычное мыло и сноровка, — сухо констатировала Цавахиду, но я уловила в её глазах искру одобрения.

Похоже, чопорная гречанка сама любила хаммам.

Когда с меня смыли последнюю пену и в сотый раз прополоскали волосы ароматным отваром, я уже даже сидеть не могла от расслабленной усталости. С трудом поднялась и, следуя жестам банщицы, на нетвердых ногах побрела в очередную комнату. К моему счастью, это оказался прохладный уютный будуар с низкими диванами.

— Отдыхайте, — сказала Цавахиду. — Вам принесут чай. Хотите сурьму для глаз? Хну для узоров?

— Нет… только чай, — пробормотала я, падая на застланный покрывалом диван, и закрыла глаза.

В ушах шумело, тело было тяжёлым и безвольным. И вдруг совсем рядом раздался женский голос — тот самый, говоривший по-русски. Поразительно знакомый. Заставивший резко сесть.

Он вырвал меня из блаженной дремы.

Ещё не понимая, на что так реагирую, я уставилась на проходящую мимо женщину. Это была не турчанка и не гречанка. Её белокожее тело окутывал лёгкий пеньюар, влажные тёмные волосы рассыпались по плечам.

«…Бархатные глаза, собольи брови, — пронеслись в моей голове строчки из чьих-то мемуаров, прочитанных в прошлой жизни. — Красивая с головы до пят, причём восхитительно красивая…».

Она и правда была такой, эта женщина, вспыхнувшая во мне глухой, давний отклик — тепло родной крови и щемящую, забытую нежность.

Моё дыхание взволнованно участилось, сердце будто от радости пропустило удар, а всё тело, совершенно не слушаясь голоса разума, подалось вперёд. К ней, к незнакомой знакомке.

Словно почувствовав то же самое, она задержалась и глянула на меня. В её глазах отразился шок узнавания, недоверие и восторг.

— Мари? — низкий и мелодичный голос отозвался ударом пульса в висках. Она в два шага оказалась рядом со мной и схватила за плечи. — Это точно ты? Мне не снится?!

Её взгляд шарил по моему лицу, будто она видела призрака. А я не могла ответить. Не было слов. Звуки застряли в горле, сметённые вихрем воспоминаний, которые вдруг обрушились на меня. Казалось, где-то в сознании лопнула очередная плотина, и бурный поток чужой памяти хлынул, снося всё на своем пути. Мне оставалось лишь ждать, пока он уляжется, и хватать воздух ртом.

— Господи, Мари, скажи хоть слово! — женщина жадно прижала меня к себе, затем отстранилась, и я увидела, что её глаза заблестели от слёз. — Как ты здесь оказалась? Где твой супруг? Мы так о тебе беспокоились!

— С... супруг? — наконец прохрипела я, с трудом шевеля губами от потрясения. — Он... в Неаполе... кажется... А т-ты что здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? Боже правый, Мари!

Надо мной, смеясь и одновременно плача, стояла Леонилла Березина, точнее, на данный момент светлейшая княгиня Сайн-Витгенштейн — старшая из сестёр Мари.

Сказать, что это была неожиданная встреча — значит ничего не сказать. Это было землетрясение. Обвал.

Имя «Леонилла» отозвалось не в ушах, а где-то глубже — в солнечном сплетении, заставив сердце забиться в чужом, но радостном ритме. Волна неподдельной сестринской нежности накрыла меня с головой. Будто я и вправду встретила родную сестру.

Не отдавая себе отчета, вновь потянулась к ней и обняла.

— Леони... — словно со стороны услышала собственный голос. Казалось, это говорила не я, а та частичка настоящей Мари, что ещё осталась во мне. — Мать Божья, я... я просто не ожидала... это действительно ты!

Но стоило ей отстраниться, и я ощутила внезапную панику.

Цавахиду! Где она? Она слышала наш разговор?

Мой взгляд заметался по залу, ища переводчицу, — и не находя. Здесь не было никого, кроме нас с Леониллой и ещё пары отдыхающих женщин.

— Кого ты ищешь? — удивилась сестра. — Ты здесь с сопровождением?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить испуганное сердце.

— Да, — проговорила я, вновь натягивая улыбку. На этот раз не такую искреннюю, как перед этим. Скорее — соответствующую моменту. — Я здесь с переводчицей, которую любезно предоставил его величество. И знаешь...

Заметив в дверях знакомый силуэт, я быстро понизила голос и зашептала, умоляюще сложив ладони:

— Леони, милая, не выдавай меня! Это очень важно! Я здесь инкогнито, как польская пани Марцелина Крушинская!

В глазах сестры отразилось недоумение. Она хотела возразить, но я добавила с отчаянной мольбой:

— Пожалуйста! Сделай, как я прошу! Умоляю! Я позже всё объясню, клянусь!

Мой взгляд метнулся от её лица в сторону Цавахиду, которая уже приближалась к нам в сопровождении очередной турчанки. Та держала в руках поднос с обещанным чаем.

Леонилла выгнула бровь и обернулась. Смерила гречанку оценивающим взглядом, затем вновь повернулась ко мне и перешла на французский:

— Разумеется. Ах, Марцелина, это такое чудо, встретить тебя в Афинах.

Я почувствовала, как невидимая петля, всё это время сжимавшая моё горло, медленно отпускает.

Видимо, облегчение отразилось у меня на лице, потому что Леонилла стрельнула взглядом в сторону подошедшей гречанки, с непринужденностью светской леди взяла с подноса чашу с чаем и продолжила якобы прерванный разговор: