Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 5

В прошлой жизни мне не довелось посетить настоящую турецкую баню. Но я слышала много восторженных отзывов от знакомых и видела фотографии. Может, этот хаммам — наше спасение? Возможность не просто отмыться от пота и грязи, учитывая, что после Мальты я только и делала, что обтиралась влажными тряпками, но и заставить шпионов расслабиться.

Я еле сдержалась, пока служанка не вышла. Когда дверь за ней закрылась и удаляющиеся шаги подсказали, что она не осталась подслушивать, я быстро приблизилась к Станиславу и выложила свои аргументы:

— А что если… Что если я схожу в этот хаммам завтра днём?

Он помрачнел:

— Его величество намекнул, что завтра днем нанесет нам визит.

— Вот именно, намекнул! — я подняла вверх указательный палец. — Но точное время не оговаривал. А мы только утром сошли с корабля, это же естественно, что дама хочет помыться.

Взгляд Мещерского из рассеянного стал внимательным, сам он подобрался:

— Что вы задумали?

Я решила быть откровенной.

— Во-первых, избежать ненужной встречи с его величеством. Мне не понравилось, как он на меня смотрел, да и вам, думаю, тоже. А во-вторых, если среди местных слуг и правда есть королевские шпионы, то они подтвердят, что фрау Крушинская отправилась в хаммам. Это убедит короля, что мы никуда не торопимся. Какая женщина, планируя бегство на рассвете, пойдёт париться в баню?

Мои слова слегка шокировали его. Но он быстро скрыл эмоции, видимо, уже начал привыкать, что в последнее время «его Мари» надоело прятаться за условностями и этикетом.

Он помолчал немного, обдумывая то, что услышал. Затем сухо сказал:

— Это опасно. Там толпа, чужие люди...

— Там толпа женщин, — парировала я. — К тому же я пойду не одна, а в сопровождении Груни и под охраной, которую, несомненно, приставил к нам заботливый Оттон. Сделаем вид, что это каприз избалованной пани, муж которой ни в чем не может ей отказать.

Мещерский снова задумался. Его взгляд скользил по моему лицу, будто взвешивая риски и выгоды. Я уже приготовилась его убеждать, как он вдруг согласился.

— Хорошо, — кивнул с видимой неохотой. — Но только днём. И ненадолго.

Я едва не бросилась ему на шею от радости. Вместо этого развернулась на каблуках и вихрем влетела в соседнюю комнату:

— Груня! Собери всё, что нужно для бани. Завтра мы идём в хаммам!

В глазах служанки вспыхнул священный ужас, она истово перекрестилась.

На следующий день сразу после завтрака я сообщила местной прислуге, что хочу посетить хаммам. Женщина поспешно ушла, а через несколько минут явилась сама хозяйка. Заметно нервничая, она попросила подождать, пока подадут экипаж, достойный «высоких гостей».

Мы с Мещерским обменялись понимающими взглядами — вот оно, началось. И поспешили убедить побледневшую от волнения баварку, что, конечно же, подождем. Благородной фрау Крушинской не пристало ездить в местных повозках.

Экипаж — просторная, с глухими стенками карета — был подан к крыльцу менее чем за полчаса. К нему приставили двоих слуг в скромной, но чистой ливрее и рослого, молчаливого кучера. У всех троих под одеждой просматривались палашы.

Но если я думала, что это вся охрана, то ошибалась.

Вместе с экипажем нас поджидала четверка всадников в мундирах греческой армии, а внутри сидела гречанка, которая тут же сообщила, что по приказу его величества будет моим переводчиком, ведь «фрау не понимает местного языка».

— Наш щедрый хозяин и правда боится, что мы сбежим, — пробормотал Станислав, помогая мне подняться в карету.

Груня с узлами втиснулась вслед за мной, и экипаж тронулся с места.

Дорога заняла не больше десяти минут. Стуча колесами, мы пересекли площадь Аэриду и остановились у широкого приземистого здания, которое я видела из окна. Рядом с ним уже суетились люди, было шумно от цветастой толпы и экипажей, а у арочного входа стояли две турчанки, с ног до головы закутанные в покрывала.

Вслед за нашей переводчицей мы подошли к дверям. Госпожа Цавахиду (так она представилась) достала блеснувшую на солнце монету и передала женщинам, что-то при этом сказав по-турецки. И тон, и вид у нее был такой, будто она отдавала приказ. Турчанки в ответ тут же склонились, и мы беспрепятственно вошли внутрь.

— Что вы им сказали? — полюбопытствовала я, озираясь.

— Что вы особая гостья его величества. Для них честь принимать вас у себя.

Госпожа Цавахиду даже бровью не повела, произнося это «особая гостья», но я почувствовала скрытый намек.

Бедная королева Амалия. Вчера Станислав обмолвился, что королевская чета вместе уже семь лет и у них до сих пор нет детей. Неудивительно, что Оттон начал приглядываться к чужим женам. Чисто по-женски мне было Амалию жаль, но я не собиралась жалеть и ее супруга. Тем более становиться его «утешением».

Вслед за гречанкой мы вошли в невысокое, почти квадратное помещение, стены которого сплошь занимали аккуратные ряды ниш с массивными деревянными сундуками. Каждый сундук, как я заметила, был заперт на висячий замок и пронумерован выжженной на крышке арабской вязью. На медном подносе дымилась крошечная курильница, наполняя воздух благоуханиями, а в углу дремала пожилая привратница. Увидев нас, она поднялась и что-то залопотала по-своему.

— Она говорит, нужно снять одежду и убрать в сундук, — перевела госпожа Цавахиду. — Ключ вы отдадите ей. Так заведено.

В этом помещении (переводчица назвала его «диване») царил полумрак. Свет сюда проникал лишь из коридора да сквозь маленькое зарешеченное окошко под самым потолком.

Груня заохала, озираясь и мелко крестясь. Я же с трудом сдержалась, чтобы не побежать всё оглядывать, ощупывать и изучать. Хотя, признаться, очень хотелось: удивление и восторг так и лезли наружу.

Пока мы раздевались, подошла другая женщина с охапкой льняных рубах и парой странной обуви на высокой подошве.

— Это клоги, — пояснила Цавахиду, заметив мой недоуменный взгляд. — Пол в хаммаме очень горячий. Без них обожжёте ноги.

Груня, получив свою пару — грубую, без отделки, — лишь покачала головой.

— И на ходулях ходить, — пробормотала она. — Чудно.

Нас повели дальше. Двери в парную открылись, и мне в лицо ударила волна влажного, густого жара. Я невольно закашлялась.

— Воздух тяжелый сначала, — тут же прокомментировала Цавахиду, как будто читая мои мысли. — Скоро привыкнете.

Банщица, проворная и улыбчивая, что-то лопотала, указывая на мраморную скамью у стены. Она плеснула на неё воду из медного кувшина.

— Садитесь здесь, фрау, — сказала переводчица. — Камень прохладный, вы не обожжётесь. Вашу девушку поставят у двери. Там место для слуг.

Я села, оглушённая жаром и гулом воды, капающей где-то в темноте. Груню увели в тень.

— Матерь Божья, — донёсся её испуганный шёпот. — Как у нехристей тут всё странно. Даже баня не как у нас!

Цавахиду осталась рядом, замерев, будто статуя. Её глаза, острые и внимательные, скользили по залу, отмечая каждую деталь: пустые альковы, нескольких полулeжащих женщин в таких же рубахах, как у меня, и — особенно — один отгороженный альков, где хлопотали сразу три банщицы над одной дамой. Оттуда доносился тихий говор. Я не могла расслышать слов, однако уловила интонации, присущие родному языку. Что-то в них заставило сердце взволнованно дрогнуть.

Не удержавшись, я спросила гречанку:

— Здесь часто бывают русские?

Переводчица по-своему поняла мой вопрос:

— Фрау не о чем беспокоиться. Вы под защитой нашего короля.

Я замолчала, решив не будить в ней подозрения. Тем более что к нам подошла банщица и, держа в руках медную чашу, что-то спросила у Цавахиду. Та кивнула. Женщина, улыбаясь, протянула мне чашу.

— Это мятный щербет, — перевела гречанка.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался холодным и приторно-сладким. Банщица рассмеялась, увидев, как я скривилась. Но едва я хотела отставить чашу, как она замахала руками и затараторила на своем языке.