Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 55

— Был вынужден скрывать свое имя, ваше высочество, — спокойно ответил Станислав. — По обстоятельствам, от меня не зависящим.

Великая княгиня медленно кивнула. В ее взгляде читалось понимание и, кажется, одобрение.

— Рада знакомству, капитан. И что же заставило вас снять маску?

— Больше нет нужды скрываться, ваше высочество, — он понизил голос. — Моя миссия окончена. Со следующей недели я в отставке.

— Полагаю, для столь внезапной отставки есть причина?

— Небольшое наследство, ваше высочество.

Я смотрела на них во все глаза и боялась открыть рот. Мария Николаевна не стала задавать лишних вопросов — лишь величественно кивнула, отпуская Станислава.

Он подошел ко мне. Наши взгляды встретились на миг — и он первым опустил глаза, пряча то, что в них вспыхнуло.

— Мария Ивановна, я рад нашей встрече, — сказал, наклоняясь к моей руке.

Губы коснулись перчатки там, где под тканью бился пульс на запястье. Я на миг перестала дышать.

— Я... тоже рада, — прошептала, боясь, что если скажу это громче, то голос выдаст эмоции.

— Вы решили остановиться у тетушки? — спросил он очень тихо.

— Пока — да, — ответила я, понимая, что в материнский дом пока лучше не возвращаться.

Там часто бывают братья и сестра Ольга с мужем и детьми. Чем дальше я от них — тем приличнее и безопаснее для всех!

— Позвольте мне бывать у вас... в приемные дни?

Я выдержала паузу, чтобы вернуть себе самообладание. И на этот раз мой тон был ровным и любезным ровно настолько, насколько позволяли приличия:

— Разумеется.

Помолчала и добавила тише:

— Моя тетушка хочет с вами познакомиться поближе. Не столь... официально. Вы позволите пригласить вас на чай через три дня?

Он чуть улыбнулся краешком рта:

— Для меня будет честью чаепитие в компании ваших близких.

Затем отпустил мои пальцы — медленно, нехотя. Сказал одними глазами, что ждет нашей встречи, и отошел, растворяясь в толпе гостей.

Я тоже заставила себя отвернуться под градом любопытных взглядов. Протянула руку для поцелуя и улыбнулась следующему гостю.

Кто это был? Кажется, дальний родственник тетушки по мужу.

Я кивнула на его приветствие, позволила чмокнуть воздух над моей рукой и тотчас потеряла его из виду в толпе. Потому что принялась высматривать Станислава.

Гостиная гудела, как растревоженный улей. Слева графиня Шереметева, периодически поднося к глазам лорнет, рассматривала молодых мужчин, стоящих у окна, и одновременно рассказывала княгине Долгоруковой о новой болезни своей болонки. Справа старый граф Шереметьев, багровея и наступая на собеседника, как матадор на быка, доказывал, что паровоз — это «чертово колесо», которое ровно через год сгинет с лица земли. Молодой барон Васильев, щеголяя модным галстуком и наглой усмешкой, ссылался на успехи бельгийских железных дорог.

Между тем внесли самовар, сервиз, молниеносно накрыли буфет. Тетушка сама разлила напиток по чашкам, раздавая их «по чину». Слуги скользили по залу с подносами, заставленными бокалами вина, голоса становились громче, смех — ярче, вот уже открыли ломберный стол — вечер набирал обороты. Но кто бы ко мне ни подходил, с кем бы ни приходилось говорить, краешком глаза я все время осторожно следила, где Мещерский стоит, с кем любезничает.

И очень быстро поняла, что весть об отставке и наследстве уже разнеслась по гостиной со скоростью верхового пожара.

Маменьки наточили коготки и мурлыкающими голосами выспрашивали Станислава о его семье, наследстве и перспективах. Редкие девицы брачного возраста, задержавшиеся на лето в столице, старательно улыбались, потупив глазки, и болтали по-французски — ведь именно французский во все времена считался языком любви.

Руки сами собой сжались в кулаки, но сделать я ничего не могла. Слишком много чужих глаз и ушей. Казалось, все эти люди пришли сюда только ради того, чтобы увидеть, как я сделаю нечто из ряда вон выходящее.

Особенно Мэри.

Великая княгиня беседовала с тетушкой, однако время от времени я чувствовала ее взгляд. Короткий, оценивающий — и неожиданно теплый.

— Мари, ты бледна, — сказала Мария Николаевна, обрывая разговор с Елизаветой Ивановной и поворачиваясь ко мне.

Ее голос прозвучал громче, чем требовали приличия — для всех, кто хотел слышать.

— Всего лишь усталость, ваше высочество, — ответила я, склонив голову.

— Проводи меня в будуар, что-то я притомилась от шума, — она говорила так, будто речь шла о пустяке, но тон не допускал возражений. — Хочу отдохнуть в тишине.

— С удовольствием, ваше высочество.

Она взяла меня под руку. Краем глаза я заметила, как тетушка одобрительно кивнула, и мы с великой княгиней вышли из гостиной.

В будуаре пахло сухоцветами. Мария Николаевна опустилась в кресло у окна, жестом приглашая меня сесть напротив.

— Мари, — начала она без обиняков, — я помню ту историю с дуэлью между Барятинским и Мещерским. И все понимаю.

Она выдержала паузу, давая мне время осознать услышанное.

— Но смею тебе напомнить… Общество не простит, если ты начнешь раздавать авансы, едва получив развод. Смирись. Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике.

Внутри все сжалось. Я уже открыла рот, чтобы возразить, но княгиня смотрела так строго, что возражения застряли в горле.

— Как долго? — спросила я.

— Пока Барятинский не появится в обществе с новой дамой или даже с невестой, — она пожала плечами. — Вот тогда сделаешь скорбное лицо и объявишь, что не можешь жить без мужчины. А пока… наслаждайся тем, что никто не прихлебывает шумно кофе и не ест яйца всмятку на завтрак, когда у тебя мигрень.

Я моргнула.

Она усмехнулась, становясь поразительно похожей на отца.

— Ты думала, я скажу: годы, Мари, годы епитимьи? — в ее голосе зазвучали снисходительные нотки. — Нет, голубушка. Это не монастырь. Это свет. Здесь все решается быстрее. И циничнее.

Я выдохнула. Медленно, стараясь, чтобы она не заметила, как дрожат мои пальцы.

Месяцы. Всего лишь месяцы. Я смогу. Я уже столько смогла.

— Спасибо, что предупредили, ваше высочество, — сказала я, подаваясь вперед и сжимая ее руки. — Я сделаю все, как вы сказали.

Она кивнула, вставая.

— Вернемся. Не будем создавать почву для сплетен.

В гостиной нас встретил ровный, почтительный гул. Великая княгиня громко, на весь зал, сообщила, что устала, и хочет уехать, но должна непременно отметить искусство тетушкиного повара, создавшего к чаю восхитительные десерты. Я шла рядом, улыбалась, кивала, а сама чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых.

Мария Николаевна остановилась у дверей, обернулась ко мне, взяла за подбородок и поцеловала в щеку.

— Береги себя, Мари, — сказала она негромко, но так, что услышали все.

Тон гостиной изменился. Кто-то выдохнул, кто-то зашевелился, зашуршал юбками. Это было публичное одобрение. Знак: пусть барышня Березина уже не княгиня, но уже и не изгой. Не пария. У нее есть защита.

Я стояла у окна, провожая взглядом кареты, увозившие последних гостей. За стеклом серебрился майский вечер, фонари еще не зажгли, и подъезд к тетушкиной усадьбе казался плоским, нарисованным на картоне.

— Ну что, Машенька, — голос тетушки прозвучал у самого уха, — Станислав твой серьезный мужчина, с таким хоть на край, хоть за край. А ты сама как, выдюжишь? Вон сколько юбок вокруг него сегодня вилось.

— Выдюжу, — ответила я, не оборачиваясь.

Я смотрела на улицу, но видела не ее. Я видела Станислава, чей взгляд чувствовала на протяжении всего вечера. А еще видела себя — через полгода или год — свободную и не обязанную никому, кроме себя и человека, которого выбрало мое сердце.

— Тетушка, — сказала, отходя от окна, — а что у нас на ужин? За чаем я не смогла проглотить ни кусочка.

Она рассмеялась — неожиданно звонко, как молодая. И я вдруг поняла, что давно не слышала этого смеха.