Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 56

— Ботвинья, Машенька, и расстегаи с визигой. Ты же любишь.

— Люблю, — улыбнулась я.

...Месяц пролетел как один долгий, тягучий день.

Я пила утренний чай, глядя, как солнечные блики играют на серебряной ложке. Воспоминания о приемных днях мелькали в голове, как страницы перевернутого альбома. Станислав приходил раз в три дня. Всегда ровно в четыре. Кланялся тетушке, здоровался с гостями, а потом — на минуту, всего на минуту — подходил ко мне. Мы говорили о пустяках. О погоде. О новых книгах. О том, как быстро летит время.

Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но не решался. А я не решалась спрашивать.

Слишком много глаз. Слишком много сплетен. Великая княгиня предупреждала: «Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике». И я терпела. Не позволяла себе ни взгляда, ни вздоха, ни письма...

Пока однажды за утренним чаем тетушка не сообщила свежие сплетни:

— Да, кстати, Машенька, новость для тебя. Мишель-то наш... обзавелся покровительницей.

Я удивленно подняла бровь.

— Представь себе, взяли его на содержание, — тетушка рассмеялась так молодо и задорно, что я невольно поддержала ее.

— Откуда такие новости? — спросила я, отсмеявшись.

— Я вчера у Апраксиных была, там и узнала. Дама немолодая, говорят, из Опочининых. Дальняя родственница моего покойного мужа по линии его тетки, — она покачала головой. — Весьма состоятельная вдова.

Я сжала руки, вспоминая, как мы пытались выкупить мои вещи у Барятинского. В целом можно сказать — все получилось. Поверенный, мелкий человек, знакомый с управляющим Мишеля, выкупил почти все, что князь распродавал — рукодельный столик, клавесин, шкатулки, украшения...

Только портрет Барятинский не хотел отдавать до последнего. Пришлось просить брата вмешаться, и портрет выкупил цесаревич — для сестры.

Отныне портрет Марии Барятинской висел в галерее Зимнего дворца, как собственность императорской семьи. Я утешала себя тем, что в нем хотя бы не прибавилось дыр от пистолета или кинжала, и свято берегла маленький портрет меня самой, присланный Станиславом.

Тетушка, видимо, тоже припомнила злоключения с выкупом моих вещей, потому что нахмурилась и сказала:

— Какой позор для рода Барятинских! Впрочем, Мишель получил по заслугам. Опочинина — дама весьма строгая, и своих любезных кавалеров держит в рыцарских перчатках! Правда, ходят слухи, что сия дама не только о делах князюшки хлопотет, но и долги его платит, над чем даже пажи в Аничковом посмеиваются!

— Надеюсь, меня это никак не коснется? — встревожилась я.

— Тебя? — тетушка удивилась. — Машенька, ты теперь Березина. А он — чужой человек. Пусть катится в свою новую жизнь. С Богом да за порогом! А ты строй свою и даже не думай про этого подлеца!

Я пригубила чай и тихонько вздохнула.

Если Мишель начал появляться в свете с дамой, значит, и мне уже можно хотя бы посмотреть на Станислава подольше? Или еще нельзя?

Это случилось неделю спустя после новостей о Мишеле.

День был неприятный, какой-то серый и скучный. Мы никого не ждали. Я сидела в гостиной одна, если не считать тетушки, которая дремала в кресле с вышиванием в руках. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке слышался скрип телеги и лай собак.

В дверь постучали.

Вошла Груня. Лицо у нее было такое растерянное, точно она увидела привидение.

— Барышня, там... капитан Мещерский. Просит принять.

Я поставила чашку. Ложка звякнула о блюдце, тетушка открыла глаза.

— В такой день? — спросила она, но я уже поднималась.

— Зови!

Станислав вошел в гостиную прямой, собранный, в новом сюртуке, от которого пахло свежим сукном и немного кельнской водой. Тетушка, успевшая принять вид строгой дуэньи, сидела в кресле у камина, сжимая пяльцы.

Он поклонился ей, потом мне и вновь повернулся к тетушке.

— Елизавета Ивановна, — произнес ровным тоном, в котором, однако, чувствовалось напряжение, — позвольте мне поговорить с Марией Ивановной наедине. Вопрос жизни и смерти!

Тетушка поджала губы, строго глянула на меня, потом на него. Он не отводил взгляда. И она — неожиданно — кивнула.

— Пять минут, капитан. Не больше.

И вышла, прикрыв за собой дверь. Но не до конца — я заметила край ее платья за косяком.

Станислав шагнул ко мне. Взял мои руки в свои. Пальцы подрагивали.

— Я не умею говорить красиво, Мари, — начал он тихо, взволнованно. — Я умею только делать. Поэтому скажу прямо. Я прошу вашей руки. Не сейчас, если вы не готовы. Но хочу, чтобы вы знали — я буду ждать столько, сколько понадобится.

Казалось, воздух в комнате стал плотнее. Или это мне было трудно дышать. Ладони вспотели, в горле образовался комок, который никак не получалось сглотнуть.

Столько месяцев — ожидания, страха, надежды. И вот теперь этот мужчина, не раз смотревший смерти в лицо, дрожит в ожидании моего ответа. Он не боялся лезть под пули, но боится, что я откажу.

Я выдержала паузу. Всего секунду. Но она заставила его побледнеть.

Потом улыбнулась.

— Не нужно ждать, Станислав, — мой голос звучал спокойно и ровно. — Я давно все решила.

Он замер. Я ощутила, как дрогнули его пальцы в моих руках. Потом медленно выдохнул — и улыбнулся. Такой улыбки я не видела на его лице никогда. Ни в Неаполе, ни на корабле, ни в оранжерее.

— Вы согласны?

— Согласна.

Он привлек меня к себе и обнял. Крепко, будто боялся, что я исчезну. Я уткнулась носом в его сюртук, вдыхая запах любимого мужчины. Не нужно было слов. Мы просто замерли, слушая, как колотятся наши сердца — и этого было достаточно.

За дверью кашлянули — тетушка напомнила о себе.

— Нам нужно сообщить маменьке, — сказала я, отстраняясь. И добавила, не удержавшись: — И великой княгине.

Станислав кивнул.

— Я готов.

Разумеется, первой узнала тетушка. К моему удивлению, она не спешила нас благословлять. Села в кресло и опустила взгляд на свои пальцы, которые, чуть подрагивая, поглаживали вышивку.

Я уже начала бояться, что она сейчас подождет губы, покачает головой и скажет что-нибудь вроде «не торопись, Машенька» или «всему свое время». Но она молчала.

— Елизавета Ивановна? — осторожно позвала я.

Она вздохнула. Тяжело, с каким-то надломом, будто сбрасывала с плеч давний груз.

— Я хотела быть уверена, что у вас серьезные намерения, господин Мещерский, — сказала она, наконец поднимая на нас глаза. — Что ж, вы меня убедили.

Я не стала спрашивать, чем именно он ее убедил. Может, своим терпением. Может, взглядом, которым провожал меня всякий раз, прощаясь. А может, тем, что каждый приемный день ровно в четыре, ни минутой раньше, ни минутой позже, он появлялся на пороге, кланялся и говорил: «Добрый вечер, Мария Ивановна».

Тетушка поднялась, подошла ко мне, провела ладонью по моей щеке. Сказала без улыбки, но в голосе ее я услышала то, чего не слышала давно — облегчение:

— Будьте счастливы, дети.

И вышла из гостиной, оставив нас одних.

Глядя ей вслед, я с трудом сдержала слезы. Пусть я давно была взрослой женщиной, но в этот момент ощутила всю важность одобрения, родственного благословения, почувствовала, как внутри разливается тепло, вызванное таким непростым принятием Станислава в круг большой семьи Березиных.

А через день приехала маменька.

Вошла стремительно, как всегда, пахнущая духами и шелком. В дверях задержалась, снимая перчатки, и глянула на меня так, будто видела впервые. Плащ бросила лакею, даже не взглянув на него. Подошла ко мне, взяла за плечи, осмотрела с головы до ног — словно проверяла, не похудела ли, не побледнела ли, не передумала ли.

— Скандал будет, Мари, — сказала она без предисловий. — Ты только что развелась, и тут же снова замуж. Люди будут говорить.

— Знаю, маменька. Люди всегда говорят.

Она помолчала. Села в кресло, выпрямив спину, положила руки на колени — вся поза выражала сдержанное неодобрение.