Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 50

— Император о прошении твоем знает, но молчит. И до последнего не вмешается, если все пойдет так, как ему угодно.

А ведь и то верно. Знать бы еще, что именно «ему угодно».

В нашу единственную встречу самодержец ни разу не спросил, хочу ли я развода, хотя наверняка знал об этом. Наоборот, говорил со мной так, словно я была виноватой — я сбежала от мужа, не обратилась за помощью в посольство, путешествовала в обществе другого мужчины.

Впрочем, чему я вообще удивляюсь? Во все времена мужская измена считалась лишь шалостью. А женская — преступлением, за которое побивали камнями.

— Если признаешь вину — все на тебя свалят, Машенька, — продолжала тетушка, забыв про чай. — А так... пока заседания не было, заявление твое только пришло и передано обер-прокурору на расследование. Он мужчина солидный, бегать, как мальчишка, не будет, но расследование проведет. Навестит всех знакомых, сплетни и слухи соберет...

Я сцепила руки на коленях, потому что отчаянно хотелось грохнуть кулаком по столу.

— Тетя! — процедила я, чудом удерживая рвущиеся непотребства. — Вы сами видели: Мишель повсюду появляется с дамами, а меня называет изменницей. Но верят ему, а не мне! Как я могу доказать, что на самом деле произошло в Неаполе? Одних моих слов недостаточно!

— Машенька, — укоризненно сказала Елизавета Ивановна, — так ведь Неаполь не пустыня, чай, и в этом городишке люди живут. Ты вот мне от Анны Гавриловны привет передавала. Она женщина почтенная, напиши ей, попроси рекомендации для Синода. Еще кого из знакомых припомни, да и напиши. Чем больше бумаг, тем больше аргументов.

Я замерла, переваривая информацию.

— Тетушка, да вы ангел!

Графиня Шиловская знает всю ситуацию изнутри, она была рядом и сама помогала мне бежать. А еще Долли Фикельмон и ее супруг — они тоже были свидетелями. И все остальные, кто был на приеме. Можно узнать их имена и написать.

Елизавета Ивановна тотчас уловила перемену моего настроения.

— А еще можно у статс-дамы Белоглазовой рекомендации попросить, и у баронессы Менгден... — подсказала она. — Ты все же при дворе служила, там наверняка характеристики остались, и записи в камер-фурьерских журналах.

Я воспряла духом. Даже вскочила и провальсировала несколько шагов, напевая один из мотивов, застрявших в голове с музыкального вечера.

Остаток дня мы составляли список — кому написать, как обратиться, о чем попросить. На всякий случай нашли в тетушкином секретере потрепанный том «Письмовника», чтобы я не запуталась в позабытых «сиятельствах», «светлостях» и «высокоблагородиях».

А утром, вооружившись пучком перьев, запасом чернил и стопкой почтовой бумаги, я села писать просьбы ко всем, кто хоть немного знал Марию Березину или княгиню Барятинскую. Могла бы остаться у себя, но писем было неприлично много, так что я обосновалась в библиотеке — мрачноватой комнате, уставленной по кругу шкафами.

Писала несколько часов, прерываясь на короткие прогулки до окна и обратно, горячий чай и попытки отмыть испачканные чернилами пальцы.

К вечеру в голове изрядно шумело. Я сидела, уронив руки на стол, смотрела на гору исписанной бумаги и думала, не напрасны ли эти мои труды?

Еще день назад я строила планы, мечтала о встрече с любимым, о скромном будущем с ним где-нибудь в дальней губернии. А теперь — нижайше прошу малознакомых людей дать мне рекомендации. И ведь не ради себя. Ради близких Мари, чтобы они из-за меня не стали изгоями.

Вечером тетушка выманила меня из библиотеки, пообещав тройную уху с пирожками. Я вышла и узнала, что за письма взялась не только я — Елизавета Ивановна тоже весь день писала своим подругам, а еще передала записочку матушке и брату с просьбой поддержать меня и попросить рекомендательных писем у кого сумеют.

— Сашенька пообещал даже у цесаревича записку для Синода вымолить. Александр Николаевич, конечно, строг, но вдруг снизойдет? Весомый камушек на весы правосудия.

Я только вздохнула.

Цесаревич и так помог мне, публично осудив Мишеля и заставив его оплатить мой гардероб. На большее я не рассчитывала. Зато своими словами тетя напомнила мне еще одну возможность — написать герцогине Лейхтенбергской. Вряд ли обер-прокурор прислушается к ее мнению, а вот отец-император может смягчиться.

И все же я немного лукавила, убеждая себя, что пекусь исключительно о репутации близких. Было еще кое-что. То, в чем я не хотела себе признаваться, — отношение Станислава. Какими глазами он будет смотреть на меня, если я повинюсь в изменах? Как представит своей семье?

Я потрясла головой, отгоняя эту мысль. Не получит Синод моего покаяния! Буду бороться.

После действительно изумительной ухи с пирожками-расстегаями я вернулась в библиотеку и села за новое письмо.

Дни до заседания Синодальной комиссии тянулись мучительно долго. Просыпаясь, я пила чай, перебирала книги в библиотеке, садилась за клавесин, пыталась гулять в крохотном садике, спрятанном в кольце стен тетушкиного дома.

Но ничего не помогало. Мысли крутились вокруг одного и того же вопроса, застревая, как игла в заевшей пластинке. Поверят ли мне?

Я металась по комнатам, не знала, куда себя деть. Ходила из угла в угол, падала в кресло, вскакивала, снова металась, как загнанный зверь. Даже вышивание, которое всегда успокаивало, валилось из рук — нитки путались, игла впивалась в палец, и я с досадой отбрасывала пяльцы.

Визиты любых благородных особ, кроме членов императорской семьи, были запрещены. Тетушке пришлось отговариваться внезапным ремонтом, чтобы не принимать близких подруг. На деле же ее собственные мужики белили печи, подкрашивали рамы, натирали полы и мебель.

Правда, кое-где все же сменили обивку, занавески и ковры, но все это делалось хитрым образом — новые предметы обстановки покупались в самую парадную гостиную, а то, что там было, переместилось частично в будуар, частично в прихожую.

Каждый день часа в два после полудня Елизавета Ивановна уезжала с визитами и возвращалась только к ужину, с долей раздражения снимая перчатки и бросая их на столик в прихожей. Уже по этому жесту я понимала — ничего хорошего обо мне в гостиных не говорят.

— Мишель не унимается, — призналась она однажды, тяжело опускаясь в кресло.

— Распускает слухи, что в Неаполе у тебя были приступы безумия и слуги могут это подтвердить. Мол, весь дом видел, как ты разнесла спальню перед побегом. И бежала от законного мужа с любовником.

В руках что-то хрустнуло. Это был веер, который я сжала так, что пластинки из слоновой кости треснули пополам. Жаль, что это не глотка Мишеля.

— Но есть и хорошие новости, — продолжила тетушка, выдохнув и проведя рукой по лицу, будто убирая усталость. — Графиня Шиповская обещает свою поддержку. Она прислала рекомендательное письмо для тебя.

Я выдохнула с долей облегчения — меня все же не забыли!

— Долли Фикельмон тоже написала, — продолжила Елизавета Ивановна, — очень ласковое письмо, без оглядки на сплетни. Твои знакомые и друзья помнят тебя, Мари. Помнят и готовы подтвердить все, что случилось в Неаполе.

Она кивнула на поднос со свежей почтой, который как раз внес лакей.

Я разворачивала письма дрожащими пальцами. Строчки прыгали перед глазами, но я упорно перечитала каждое по два раза. Знакомые имена. Люди, которые видели меня во время покушения. Которые знали, что я не сумасшедшая.

— А герцогиня? — спросила я, опустив взгляд.

Тетушка протянула письмо, которое лежало не на подносе, а у нее в рукаве. Плотный конверт с гербом, запечатанный синим сургучом с тонкой полоской канители.

— Вот. Просила лично тебе передать.

«Мари, я всегда на твоей стороне. Мое письмо уже отправлено в Синод. М.»

Две строчки. Ни слова больше.

Прижав бумагу к груди, я почувствовала, как комок в горле начинает медленно таять. Еще один шаг. Еще одна защита. Мои шансы стать свободной без обвинения в измене и публичного покаяния понемногу росли.