Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 51

За день до слушания я сидела в библиотеке, перебирая бумаги — письма, копии прошений, справки, — когда в гостиной раздались голоса. Груня вбежала с округлившимися глазами:

— Княгинюшка, там маменька ваша пожаловали!

Княгиня Березина стояла в прихожей, снимая перчатки. Лицо ее было бледным, но глаза горели решимостью.

— Завтра я еду с тобой, Мари, — сказала она, не здороваясь. — Не отговаривай.

— Маменька, зачем? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Она порывисто обняла меня.

— Затем, что одна ты туда не пойдешь. Эти чиновники... Мы с Елизаветой Ивановной уже все обсудили. Я буду в карете. Или в приемной. Но я буду рядом.

Тетушка, стоявшая в дверях, кивнула, подтверждая и одобряя решение невестки:

— Вместе легче, Машенька.

Я не стала спорить. Только сжала маменькины пальцы и прошептала:

— Спасибо.

Утром в день заседания княгиня Березина была уже в гостиной, когда я спустилась. Одетая в строгое темное платье, с легкой вуалью на шляпе, она выглядела так, будто сама собиралась на битву.

— Ты готова? — спросила маменька.

— Нет, — честно ответила я.

— Это ничего, — она сжала мою руку. — Главное — не молчи. Говори то, что знаешь. Правда на твоей стороне. И да поможет нам Бог!

Погода была под стать моему настроению. Дождь стеной падал на мостовую, бурля и тут же сливаясь в грязные реки. Фонари чадили и медленно гасли, озаряя серые улицы тусклым желтым светом.

Мы втроем — я, маменька и тетушка — сели в карету, зябко кутаясь в накидки из тонкого сукна, расшитые шнурами и отделанные рюшами по последней моде.

Дуняша молча уселась рядом со мной и тут же опустила взгляд на носки своих туфель. А Груне места уже не хватило. Она осталась стоять у крыльца, шмыгая носом и провожая нас мокрым взглядом.

Я и сама с удовольствием бы разревелась. Но маменька будто заметила что-то, погладила мою руку. Ее ладонь была сухой и горячей.

— Держись, Мари, — шепнула она, едва экипаж тронулся с места. — Это последнее испытание.

Я даже не пыталась улыбнуться. Просто молча кивнула.

Здание Синода оказалось мрачной каменной громадой, придавившей меня одним своим видом. Когда карета остановилась у массивных ворот, дежурный фельдфебель крикнул:

— Кто такие?

— Княгиня Барятинская! — ответил кучер, и нас пропустили.

Я вышла, чувствуя, как дрожат колени. Маменька и тетушка последовали за мной, Дуняша шла в отдалении, как неизменная тень.

С замирающим сердцем я шагнула внутрь здания.

Здесь, как и в Третьем Отделении, все пропиталось безликим казенным запахом, от которого у меня темнело в глазах. У входа стоял чиновник в мундире четырнадцатого класса. Увидев нас, он молча поклонился и показал следовать за ним.

Мы шли по гулким коридорам с одинаковыми двустворчатыми дверями из темного дерева, пока он не замер у одной из них и не приоткрыл створку, сделав приглашающий жест:

— Сюда, ваше сиятельство. Вас уже ждут. А вам, сударыни, придется остаться здесь, — добавил он, останавливая мою группу поддержки.

Я, уже шагнувшая через порог, замерла и растерянно оглянулась. Неужели в такую минуту мне придется остаться одной?

Вздохнув, маменька привлекла меня к себе, порывисто обняла и перекрестила:

— Иди, Мари. Мы будем ждать здесь и молиться. Все время, пока ты там.

Тетушка тоже меня обняла, похлопала по спине.

— Держись, голубушка, Господь с тобой.

Мне пришлось сжать зубы, чтобы сдержать подступившие слезы. В миг, когда я должна быть очень сильной, когда решается моя судьба, внутри что-то вдруг надломилось. И все, чего я хотела сейчас, — это закутаться в плед и расплакаться.

Зато Дуняшу в зал пропустили без слов. Я даже не удивилась. Лишь заметила, как она протянула чиновнику ладонь, в которой лежал овальный жетон — знак агента Третьего отделения.

Видимо, у нее приказ следовать за мной до конца. Чтобы даже здесь, принимая последний удар, я лишнего не болтала. Или чтобы она в нужный момент заставила меня замолчать.

В зале заседаний было холодно и серо. Высокие окна пропускали мало света — лампы в бронзовых канделябрах горели еще до полудня.

Вдоль стен стояли стулья, обитые темным сукном, в центре — длинный стол, покрытый зеленым бархатом. За столом сидели чиновники. Все в мундирах, при орденах, с серьезными, непроницаемыми лицами. Обер-прокурор — грузный мужчина с седой бородой и напряженным, давящим взглядом — медленно перебирал бумаги, шевеля губами, будто считал про себя.

Мишель не пришел. Вместо него кресло ответчика занимал поверенный, тощий тип в штатском сюртуке с блестящими обшлагами. Слегка рябое, с острой рыжеватой бородкой лицо делало этого человека похожим на любопытную птицу — дрозда или скворца. Он сидел на стуле полубоком, сложив руки на коленях, и делал вид, что не смотрит на меня. Но я заметила, как он покосился, услышав мои шаги, и сразу отвел глаза.

Я поклонилась, поздоровалась с обер-прокурором, едва выдавив слова из пересохшего горла, расправила юбки и заняла указанный стул.

Дуняша осталась стоять за спиной, но я затылком ощущала ее пристальный, предупреждающий взгляд.

Этот взгляд не давал впасть в истерику.

Я даже почувствовала к Дуняше некую благодарность. Собравшись с мыслями, заставила себя думать о тетушке и о маменьке, которые остались снаружи. Вспомнила, что они сейчас молятся за меня, и сама беззвучно шепнула:

— Господи, помоги!

Слушание началось.

— Княгиня Барятинская, — заговорил обер-прокурор, глядя на меня сквозь стекла очков. — Дело о расторжении вашего брака рассматривается с учетом всех представленных документов.

Перед ним на столе лежали бумаги. Он начал перебирать их, поднося к глазам и откладывая:

— Рекомендательное письмо от графини Шиловской. Следующее — от госпожи Фикельмон. Еще одно — от статс-дамы Белоглазовой. От баронессы Менгден. От великой княгини Марии Николаевны. От цесаревича Александра Николаевича.

Перечисляя, он кидал на меня короткие взгляды. Я сидела неподвижно, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Каждое имя отзывалось в груди теплом. Каждая бумага ложилась на чашу весов, перевешивая ложь Мишеля.

Наконец обер-прокурор отложил документы и поднял голову:

— Скажите, княгиня, правда ли, что вы бежали от мужа?

— Правда, — голос прозвучал слишком звонко, взволнованно.

— Правда ли, что на вас покушались?

Я сделала паузу, чтобы взять себя в руки. Чиновники замерли вместе со мной.

— Правда.

На этот раз мой тон был холодным и четким, без лишних эмоций.

— И вы согласны подтвердить это на Библии?

— Да, — ответила я, глядя в глаза обер-прокурору. — Господь знает, я спасала свою жизнь. У вас на столе лежат бумаги, в которых все подробно описано.

Поверенный Мишеля заерзал на стуле, открыл рот, но обер-прокурор поднял руку, не глядя на него.

— Мы изучили все материалы, княгиня. Синодальная комиссия удаляется на совещание, — объявил он.

Чиновники поднялись, зашуршали бумагами, заскрипели стульями. Дверь за ними закрылась, и в зале повисла тишина — густая и плотная, как кисель.

Я тайком выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

Оставшиеся в зале мужчины — секретари, семинаристы, мелкие чиновники — смотрели на меня по-разному. Одни — с откровенным любопытством, другие — с осуждением, а кто-то и с разочарованием. Судя по этим взглядам, они ожидали увидеть на месте ответчицы роковую красавицу в окружении воздыхателей или падшую женщину со следами безумия на лице. А пришла бледная моль в скромном темном платье. С глухим воротником, гладко зачесанными волосами и в шляпе с вуалью, я выглядела безлико — одна из сотен просительниц в любом государственном учреждении.

Время шло. Пять минут. Десять. Час...

Но ничего не менялось.

Я смотрела в окно, где ливень перешел в противный моросящий дождь, на стрелки часов, словно застывшие в одной позе, на постные лица чиновников... И мне казалось, что я здесь торчу уже целую вечность.