Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 49

В коридоре я глубоко вдохнула, приводя растрепанные чувства в порядок, поправила складки на платье и не спеша двинулась обратно к гостиной.

Вернувшись на свое место, я намеренно не смотрела в сторону Дуняши. Хотя и отметила, что та стоит у стены, хмуря брови.

— Долго же ты, Мари, — проворчала тетушка, тоже косясь в ее сторону.

— Задержалась, — ответила я и прикрыла веером торжествующую улыбку.

Вечер продолжался. Играла музыка, один танец сменял другой, пары кружились. Я смотрела на них, но не видела. В голове продолжал звучать голос Станислава: «Я сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе».

А на губах все еще чувствовался вкус поцелуя — быстрого, жадного и запретного.

Домой мы вернулись глубокой ночью. Как только камеристка сняла с меня платье, обтерла губкой и подала рубашку, я отпустила Груню, легла в постель и долго смотрела в темноту над собой.

Сон не шел. Раз за разом в памяти прокручивались слова Станислава. Обжигающие прикосновения его рук. Его взгляд. Его губы.

Уснула я, только когда уже стало светать, а проснулась от настойчивого стука в дверь.

— Княгинюшка! — услышала взволнованный голос Груни. — Тут вам письмо, говорят, больно важное, с печатью!

— Неси, — зевнула я, садясь на кровати.

Вместе с Груней вошел лакей. В руках он держал серебряный поднос, а на подносе белел конверт из плотной бумаги, запечатанный малиновым сургучом.

— Откуда? — спросила я, разглядывая четкий оттиск.

В центре — православный крест, вокруг него — веточки то ли малины, то ли ежевики. По кругу шли строгие буквы, без завитков: «Св. Пр. Синод».

— Из Синода, ваше сиятельство, — лакей поклонился и вышел.

Я перевернула конверт, чувствуя, как шершавый сургуч царапает пальцы. Печать хрустнула сухо, как ветка, и сердце ухнуло вниз.

«По делу о расторжении брака княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Сергеевичем Барятинским...» — скупые казенные строчки запрыгали перед глазами. В висках застучало.

Я пыталась вникнуть в написанное, но смысл ускользал, только короткие фразы как пули врезались в мозг: принято к производству... назначено слушание... публичное покаяние...

Похоже, Мишель уже дал согласие на развод, но представил себя оскорбленным мужем, чья жена сбежала с любовником и опозорила его имя. Теперь Синод требует от меня признания вины в нарушении супружеского долга.

— Что там, душечка?

Голос тетушки прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и едва не выронила бумагу. Даже не заметила, когда она успела войти.

Я молча передала ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежалась по строчкам. Затем воскликнула со смесью ужаса и восторга:

— Приняли! Машенька, счастье-то какое! Только… что значит «публичное покаяние»? Ты не должна ни в чем каяться! Это он тебе изменял!

— Что позволено Юпитеру… — вспомнила я древнюю поговорку.

— Это муженек твой, что ли, Юпитер? — тетушка уперла руки в бока. — Петух он гамбургский, вот он кто! Не будешь ты ни в чем каяться, нет на тебе вины. Садись сейчас же, пиши прошение на имя императора. Я подниму свои связи. Мы будем жаловаться! Искать защитников!

Но я остановила ее, покачав головой:

— Не надо. Если это единственный способ добиться развода — я готова покаяться в чем угодно.

Она осеклась и глянула на меня как на душевно больную — одновременно и с болью, и с жалостью.

— Машенька, ты в своем уме? Хоть понимаешь, какими будут последствия? Тебя могут выслать из Петербурга! Неверных жен общество не любит!

Я улыбнулась:

— Не страшно, тетушка, поверьте! Все что угодно, лишь бы подальше от Мишеля!

Тетушка покачала головой, вздохнула, еще раз перечла письмо и сказала строго:

— Вот что, есть у меня давняя приятельница, ее сестрица замужем за оберпрокурором Синода… Навещу-ка я ее и постараюсь разузнать, что там на самом деле происходит. А ты, Маша, дома посиди. Сюда обалдуи эти никого не пустят, да и некуда тебе пока ездить…

Я не возражала.

Мне казалось — еще чуть чуть и сердце вылетит из груди и запоет как птица. Подумаешь, написать покаянное письмо и постоять с потупленными глазами где-нибудь перед десятком старых чиновников! Выдержу! Главное, что я стану свободной от Барятинского и… возможно сумею связать свою судьбу с Мещерским!

Груня радовалась моему хорошему настроению — подала новенькое домашнее платье, уложила волосы в пышные косы, прикрыла их чепчиком. Дуняша с ледяным выражением на лице принесла чаю и даже присела в книксене.

Я провела день так, как мне хотелось. Перебирала книги в маленькой домашней библиотеке тетушки, любовалась цветами в альбомах, изучала образцы вышивки в настоящих «альбомах рукоделия для молодой хозяйки». После обеда села за клавесин и отпустила тело, надеясь, что Мари сумеет что-нибудь исполнить. Как ни удивительно — сработало. Я какое-то время просто перебирала непривычно шероховатые клавиши старинного инструмента, вслушиваясь в мягкие тона шелковых струн, по которым били бархатные молоточки.

Увы, эйфория длилась недолго.

Ближе к вечеру вернулась встревоженная тетушка. Я вышла ее встречать и неприятно удивилась — Елизавета Ивановна осунулась и выглядела старше.

— Машенька, ангел мой, — сказала она, отдавая лакею перчатки, бархатную сумку и вычурную шляпу. — Я поднимусь к себе, умоюсь, капли приму. А ты распорядись, чтобы чаю подали погорячее, да с ромашкой и мятой.

Я поспешила на кухню. Конечно, не принято гостям хозяйничать в доме, но коли сама хозяйка попросила — ничего страшного. Слуги любили Елизавету Ивановну и ждали, так что самовар уже стоял на пороге, сыто побуркивая кипятком. Кухарка тотчас принялась ставить на широкий поднос «парочку» — чайник с кипятком и чайник с заваркой, молочник, розетку с медом, розетку с маслом, плетенку с теплыми еще изюмными булочками, блюдце с ломтиками холодной говядины, соленые огурчики, хлеб. Кажется, «чай» в этом доме понимали как «легкий ужин».

Лакей отнес поднос в гостиную, расправил плед на кресле, подкинул дров, поправил экран.

Тетушка спустилась стремительно, благоухая анисовыми каплями. Села в кресло и попросила:

— Машенька, налей мне чаю, руки дрожат.

Я поспешила выполнить просьбу, добавила ложечку меда, как любила Елизавета Ивановна, и уставилась на пожилую даму в ожидании.

— Побывала я у Екатерины Саввишны, — вздохнула тетя. — Удалось поговорить с ней без прикрас. Нельзя тебе, Машенька, вину на себя брать. Никак нельзя.

Я успела налить себе чаю, но тут же поставила чашку на стол — так задрожали руки.

— По указу Синода тот, кто возьмет вину на себя, в новый брак вступать не имеет права, — почти прошептала Елизавета Ивановна. — Семь лет.

Я вздрогнула. Помнила, что «просто жить вдвоем» в это время нельзя — запишут в неприличные женщины, и рухнет не только репутация самой Мари, но и ее семьи. Мещерский, конечно, мог бы презреть условности, увезти меня в глушь, но вспомним Анну Каренину. Ничем хорошим это не кончится.

— А самое страшное, — продолжала тетушка, нагоняя почти инфернальный ужас, — три года до причастия не допустят. Три года, голубка моя.

Тут меня слегка отпустило. В своем времени я и в церковь-то не ходила. Что мне этот запрет? Но здесь — это тоже удар по репутации, хоть не смертельный. Выдержу.

На всякий случай я спрятала лицо в ладонях, чтобы тетушка не заметила моего облегчения. Однако оно было недолгим. Грудь сдавило от всколыхнувшейся злости.

Мишель — настоящий мерзавец. Обтяпал все так, чтобы выставить жену изменницей, а сам наверняка женится, как только получит бумаги из Синода.

Я подняла голову, не скрывая злых слез.

Тетушка мрачно кивнула:

— Екатерина Саввишна сказала, что на самом деле письмом этим тебя запугать хотят. Мишель писца подкупил. Она даже почерк узнала, пообещала через мужа на нерадивого юнца пожаловаться.

Мне было плевать, кого подкупил Мишель. Но если бы не тетушка, я сама шагнула бы в ловушку.