Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 36

Он помолчал.

— О муже. Не жалуйтесь на него слишком громко. Скажите, что вы простили его, но не можете больше жить с человеком, который не защитил вас. Государь не любит, когда женщины выносят сор из избы. Ваше горе должно быть тихим и достойным.

— А если я не простила? — вырвалось у меня.

Барков усмехнулся.

— Вы можете не прощать, княгиня. Но государю об этом знать необязательно.

Я проглотила слова возражения.

— О предсказании, — продолжил он. — Говорите о нём как о детской страшилке, которой вы больше не верите. Вы переросли эти глупости. Сейчас вы смотрите на них с улыбкой, как на болезненное наваждение, которое прошло.

Он одарил меня многозначительным взглядом, потом жёстко добавил:

— И ни слова о баронессе фон Шталлер. Это семейное дело, не государственное. Если государь спросит о ней — скажите, что не помните подробностей, всё смешалось в горячке. А лучше вообще о ней не упоминайте. Её не было ни в вашей жизни, ни в жизни вашего мужа.

Я ощутила, как мои глаза расширяются, и вдруг поняла.

Всё это. Весь этот спектакль под названием «репетиция». Барков здесь не ради того, чтобы помочь мне. Он защищает своё ведомство! Репутацию Третьего отделения — и это приказ, отданный свыше.

— Вы знаете, кто она, — сказала я, глядя в его глаза сквозь стёкла очков.

Барков посмотрел на меня долгим, напряжённым взглядом.

— Я многое знаю, княгиня. И вы тоже. Но есть вещи, о которых лучше молчать. Ради вашей же безопасности.

— Тогда что я должна сказать?

Он немного расслабился.

— Скажите, что хотите развода и возможности скромно жить в тишине, вдали от света. Не просите наказать мужа или вернуть приданое. Только покоя.

— Разве я не должна желать справедливости?

— Нет, не должны. Или забыли, что вы христианка? — усмехнулся Барков. — Вам уже даровали главную ценность — вы живы. Остальное в руках Божьих и его величества.

Я опустила взгляд, чтобы скрыть сарказм. Но в голосе он всё же прорвался:

— Вы готовите меня не к защите, а к полной капитуляции.

— Я готовлю вас к выживанию, княгиня, — поправил он спокойно. — Разницу чувствуете? Вам повезло, что я должен вашей семье. Иначе бы этого разговора не случилось.

Семья?

Я резко выпрямилась.

Он упомянул о семье? Неужели это матушка постаралась через императрицу? Или брат Александр?

Не дожидаясь ответа, советник потянулся за колокольчиком.

— Сейчас вас отвезут к государю. Будьте скромны, отвечайте тихо, смиренно, не перебивайте. Если его величество начнёт гневаться — молчите и ждите. Не оправдывайтесь, не плачьте. Просто молчите.

Прежде чем вызвать конвойного, он добавил ещё, глядя на меня с почти человеческим теплом:

— Вы умная женщина, княгиня. Думаю, справитесь.

В кабинет на звук колокольчика заглянул Строганов. Я поднялась и была уже на пороге, когда в спину долетела ещё одна фраза:

— На аудиенции будете только вы и государь. Но если вы решите воспользоваться ситуацией и сказать что-то лишнее...

Он не закончил. Не надо было. Я и так всё поняла.

У крыльца Третьего отделения стояла знакомая чёрная карета. Строганов помог мне сесть, я привычно выпрямила спину и уставилась в закрытое окно, стараясь не гадать, куда меня везут. В Зимний дворец? Или уже в Летний? Императорская семья делила время между двумя резиденциями, переезжая со сменой сезонов.

Сейчас весна, только что отгремели пасхальные торжества, началась «Красная горка» — неделя, когда играли свадьбы, радуясь завершению зимы и долгого поста. Знатные семьи не пренебрегали этим обычаем, считая красивую весеннюю свадьбу удачным завершением сезона. На самых громких торжествах положено присутствовать императору или наследнику...

Значит, государь ещё в городе.

Карета остановилась. Строганов подал руку, я вышла, мельком огляделась под густой вуалью и едва не споткнулась.

Мы стояли во внутреннем дворе особняка пыльно-розового цвета — того самого, который в этом времени называли «цвет бедра испуганной нимфы».

Я узнала его. Особняк Строгановых на Мойке.

В моей прошлой жизни я бывала здесь на концертах, бродила по гостиной с обоями из «Ложи Рафаэля». А теперь меня привезли сюда как узницу. Да, судьба иной раз любит пошутить, но как-то чересчур жестоко.

Мои воспоминания наложились на легкий страх Мари. Она тоже бывала в этом доме и помнила хозяйку — Софью Владимировну, урождённую княжну Голицыну. Сухопарая немолодая дама пользовалась большим уважением императорской четы, и сам Николай Павлович частенько заглядывал в этот дом.

Мари случалось сопровождать императрицу в поездках «по старым нашим любезным приятельницам», и она хорошо помнила удивительно умный взгляд тёмных глаз графини Строгановой.

Между тем мой сопровождающий подвёл меня к другой карете — изящной, лакированной, даже нарядной, с гербом Строгановых на дверцах и попонах.

— Княгиня, я позволил себе одолжить карету тётушки, — сказал он, — дабы избежать сплетен.

— Благодарю вас, сударь, — ответила я, устраиваясь на пышных подушках насыщенно-винного цвета.

Строганов сел напротив и стукнул в стенку кареты, подавая сигнал к отправлению.

Я припомнила, что графиня к этому времени давно была вдовой и нередко выезжала в трауре, направляясь в церковь или на кладбище. Вряд ли кто-то из знакомых удивится, увидев в её карете даму в тёмном, скрывающую лицо, да ещё в сопровождении племянника.

Впрочем, чужое мнение сейчас меня не волновало. Я смотрела на город — такой родной и такой чужой, знакомый до каждой улочки и совершенно не мой. Набережные, дворцы, люди в экипажах и пешие — я чувствовала себя призраком, который видит свой мир, но не может к нему прикоснуться.

Судя по всему, мы ехали в Зимний дворец.

От Мойки до Дворцовой площади пешком всего семь минут, особенно если нырнуть в арку Главного штаба... Но мы свернули направо, проехали вдоль реки, и я жадно ловила взглядом здания с вывесками, где мелькали «яти» и апострофы.

Вот мелькнул знакомыми перилами Певческий мост, и мы снова въехали во двор — внутренний двор старой части Зимнего дворца, полный телег с дровами, углём, продуктами и ещё Бог знает чем. Шум стоял невообразимый, так что на нашу карету никто не обращал внимания.

Строганов вышел первым, отдал команду сопровождающим, и нас быстро и ловко провели к одной из боковых дверей.

Лестница — простая, без особых украшений, не то фрейлинская, не то вовсе служебная. Запахи горящего воска, масла, ароматы пачули, фиалки и сандала. Под ногами — суконная дорожка. И наконец маленькая комната в строгих синих тонах, с тёмной мебелью и белым потолком, щедро украшенным лепниной.

Я помнила восстановленный кабинет императора — он выходил окнами на Неву, поражая размерами и великолепным видом. Здесь же окна были небольшие и аккуратно задрапированы синими портьерами с золотыми кистями. Я не могла понять, в какой части дворца нахожусь, и не осмеливалась сдвинуться с места, чтобы подойти к окну.

Строганов оставил меня на пороге и вышел.

Я вздохнула, заставляя себя не двигаться, и обратилась к памяти Мари. Похоже, император любил устраивать провинившимся долгое ожидание, исподволь наблюдая за человеком. Зимний дворец так часто перестраивали и улучшали, что практически в каждой комнате был свой «секрет» — балкончик или галерея наверху, двери, спрятанные за обшивкой, слуховые трубки, «глазки». Не только в старинных замках Европы монархи желали всё знать о своих приближённых.

Я стояла, опустив взгляд, приняв самый скромный и смиренный вид. Рассматривала свои руки — тонкие пальцы, узкие кисти — в полупрозрачных перчатках.

Скользнула взглядом ниже — на подол платья. Коричневая шерсть, напоминающая школьные платья эпохи СССР, выглядела почти оскорбительно на фоне тонкого шёлкового ковра и дорогой обивки стен.

А уж мебель… Чёрное дерево со вставками из перламутра, дорогой чернильный прибор из чернёного серебра с золотыми деталями, статуэтки из нефрита, или жадеита…