Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 35

На улице моросил дождь. У ворот стояла карета с задёрнутыми занавесками. Я села внутрь, Строганов — напротив, Мерцалов забрался на козлы. Колёса застучали по булыжнику.

В темноте кареты лицо Строганова казалось серым, безжизненным. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. А я потихоньку разглядывала его и думала: интересно, если спрошу сейчас, куда и зачем меня везут, он ответит? Нет, вряд ли. Лучше молчать.

Мы ехали той же дорогой — я узнавала повороты по стуку колёс, по тому, как карета кренится на мосту. Значит, не в другое место, а на Мойку, в Третье отделение. Зачем? Может, это из-за Мишеля? Может, он написал Бенкендорфу письмо?

Я сжала пальцы и приказала себе не гадать, не накручивать — всё равно не угадаю.

Карета свернула во двор и остановилась. Строганов подал руку, я вышла. Тот же двор, то же здание: гранитные ступени, тяжёлая дверь, холл с мраморным полом и дорогими коврами, тот же запах воска, чистоты, казённой пустоты. В этот раз я восприняла всё это как данность. Новизна улетучилась, сменившись нарастающей тревогой.

Меня провели по коридору в знакомую комнату.

— Ожидайте.

Я осталась одна. Села на стул, сложила руки на коленях, посидела минуту, потом встала — не сидится. Заходила по комнате: три шага туда, три обратно, считала, потом перестала считать. Может, сейчас войдёт не Барков, а сам Бенкендорф? Или...

Самое страшное пришло в голову не сразу — я отгоняла его, но оно возвращалось, как муха, от которой не отмахнуться.

Аудиенция.

Слово ударило где-то под рёбрами.

Я остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце то прыгало в горло, то падало на самое дно желудка, и тогда на висках и спине выступал холодный пот.

Император. Неужели я сейчас предстану перед императором — самим Николаем Первым, тем самым, которого знала лишь по портретам?

Вдох, выдох, дыши, Маша, дыши глубоко, ровно. Ты справишься. Справлялась же раньше — в Неаполе, в Афинах, и тут тоже справишься. Должна.

В коридоре послышались шаги и остановились у двери.

Я отступила от окна, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох — ещё один.

Дверь открылась.

На пороге стоял Барков — в другом сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, с орденом на шее. Собранный, торжественный, не такой, как в прошлый раз. Я даже растерялась на секунду — он выглядел почти нарядно.

— Садитесь, княгиня.

Я вернулась на стул, он опустился в своё кресло за столом.

— Вы, наверное, удивлены, что я вновь пригласил вас сюда? — советник помолчал.

— Причины есть. Император потребовал личного доклада по вашему делу.

Аудиенция назначена на сегодня.

Я сжала руки на коленях, чтобы не дрожать, но это не помогло — они всё равно дрожали.

— Государь хочет меня видеть?

— Да. И прежде чем вы предстанете перед его величеством, мы должны подготовиться, чтобы не вышло неловкостей.

К концу фразы голос Баркова изменился. Стал по-отечески мягким.

У меня в желудке всё сжалось. Эта мягкость напугала больше, чем если бы статский советник кричал.

— Я задам вам несколько вопросов, — продолжил он. — Те, что, вероятно, задаст государь. Вы будете отвечать без лишних слов, без эмоций, только факты.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Советник разглядывал меня так, будто решал, что делать дальше. А я замерла, чувствуя, как воздух в лёгких становится тяжёлым. Мне захотелось рвануть ворот платья, открыть окно и высунуться наружу, подставляя голову мелкому дождику. Но я по понятным причинам не двинулась с места.

— Итак, государь спросит, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга, — Барков в упор посмотрел на меня. — Что вы ответите?

Я открыла рот, но он поднял руку.

— Не спешите. Подумайте.

О чём тут думать? Посланник? Начальство? Разве кто-то из них интересовался жизнью русской княгини? Ее никто не навещал, не было даже попыток узнать, почему изысканная красавица, фрейлина императрицы перестала появляться на приемах!

В Неаполе Мари была совершенно одна. Ни родственников, ни денег. Шиповскую к ней не пускали, личную горничную убили. Я не собиралась повторять её судьбу.

— Я была беззащитна. Испугана. Я боялась, что муж объявит меня сумасшедшей и что посланник поверит ему, а не мне.

Барков чуть заметно покачал головой.

— Слишком длинно. И слишком эмоционально. Государь не любит, когда ему рассказывают о страхах. Ему нужны факты. Скажите так: «Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу».

Он сделал паузу.

Я хотела возразить, что Мишель объявил о моём сумасшествии позже, когда я уже сбежала. Но поняла, что лучше не спорить. В конце концов, какая разница, когда это случилось?

— Это подчеркнёт безвыходность вашей ситуации, а так же отсутствие умысла против мужа, — добавил Барков, видя, что я колеблюсь. — Вы не бежали — вы спасались. Понимаете разницу?

Я кивнула.

— Хорошо. Повторите.

— Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу.

— Добавьте: «и не поместит меня в лечебницу», — закончил за меня Барков. — Иначе фраза повиснет. Запомните.

Он помолчал, затем продолжил:

— Второе. Государь спросит о письмах. Почему вы писали великой княжне о предсказании, зная, что такие сведения могут поколебать доверие к императорской фамилии?

— Потому что была молода. Глупа, суеверна. Я испугалась за жизнь великой княжны и не подумала о последствиях.

Барков молчал. Потом снял очки, промокнул спинку носа платком, надел обратно.

— Это не годится, княгиня. Во-первых, государь не поверит, что фрейлина императрицы, воспитанница лучшего пансиона, была глупа. Во-вторых, суеверие — не порок, но и не оправдание.

Я сжала руки на коленях.

— Что же мне сказать?

Он выдержал новую паузу, потом добавил тише:

— Женская впечатлительность, княгиня. Горячное состояние. Это прощают.

Политический расчёт — нет. Вы поняли?

Я кивнула.

Значит, мне нужно притвориться слабой, растерянной, почти безумной — какой угодно. Главное, не отдающей отчёта своим поступкам.

— Повторите.

— Я была в горячке после смерти близкого человека. Мне казалось, что если я не предупрежу, на моей совести будет ещё одна смерть. Я не думала о политике, только о душе.

— Хорошо. Теперь третье. Государь спросит, что вам известно о заговоре.

Я открыла рот, но он снова остановил меня жестом.

— Здесь вы будете отвечать только то, что уже рассказали мне. Покушения, связь вашего мужа с сомнительными личностями, подозрения на датский след. Ни слова

о господине Мещерском. Государю не нужно знать, какую роль он играл в вашем спасении. Это детали, которые его не интересуют.

— Но он же мой...

— Ваш спаситель, — перебил Барков сухо. — И офицер, выполнявший особое поручение. Этого достаточно. Если государь спросит, кто вас сопровождал, назовите фамилию Крушинский и скажите, что он был нанят для охраны.

Подробности оставьте при себе.

Я хотела возразить, но он посмотрел на меня так, что слова застряли в горле.

— Вы понимаете, княгиня, что сейчас на кону не ваша романтическая привязанность, а ваша свобода? Говорите только то, что нужно. Ничего лишнего.

Я сжала зубы и кивнула.

— Теперь, — тон советника вновь смягчился, — поговорим о том, как лучше подать вашу историю. Император ценит искренность, но не терпит скандалов. Вы должны выглядеть запутавшейся, но не злонамеренной.