Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 34

Я поддалась общему настроению: накануне вымылась, долго молилась, что в прошлой жизни мне было несвойственно. Утром велела подать то самое французское платье, уложить волосы и украсить комнату вышитыми платочками — больше ничего подходящего не нашлось.

На службу в собор меня не отпустили, но после полудня отец Агафангел заглянул в мою келью с крестом и «теплотой» в руках. За ним тащился служка с корзиной, полной яиц, куличей, пасок, кусков окорока и ещё чего-то «скоромного» из подношений благотворителей.

— Княгиня, Христос Воскрес! — объявил он с порога.

— Воистину Воскрес, батюшка!

Я радостно обнялась с немолодым священником, поцеловала крест, потом приняла благословение и крашеное луковой шелухой яйцо, помня, что только благодаря добросердечию этого человека мне повезло встретиться с матушкой и Александром.

Корзину оставили мне.

— Разговейтесь в честь праздника, ваша светлость, — улыбнулся священник.

В его прищуренных глазах мелькнуло что-то такое, что я поняла: разбирать корзинку лучше самой.

Батюшка обернулся к Груне и Дуняше:

— А вы чего не были на службе? Вам же по крепости ходить можно! Ну-ка выйдем, болтушки. Я вам сейчас епитимью наложу за лень!

Пока служанки лепетали оправдания в коридоре, я быстро перебрала содержимое корзины. Яйца, куличи, пасхи — всё не то. Только на самом дне обнаружился свёрток. Я моментально переложила его под подушку. Потом посмотрю!

— Груня! — крикнула я, придав лакомствам в корзине прежний вид. — Вели самовар ставить! Будем чай пить и Бога хвалить!

Груня убежала. Дуняша осталась, не спуская глаз с того, как я режу окорок, раскладываю на тарелке пирожки и нюхаю веточки вербы, украшенные бумажными цветами.

Бумажными ли? Я присмотрелась. Ох, кажется, это от маменьки подарок. Цветы не бумажные — шёлковые! И связаны дорогой лентой.

Настроение и так было солнечным, а тут вообще захотелось петь и танцевать. Улыбаясь, я схватила крашеное яйцо, сделала несколько танцевальных па по комнате и остановилась напротив Дуняши.

— Христос Воскрес, Дуняша, — сказала я, протягивая ей яйцо. — И ты садись с нами чай пить. Нынче праздник!

Дуняша на миг растерялась, но яйцо взяла. Переступила с ноги на ногу, глянула на дверь, потом на меня.

— Садись, садись, — повторила я, пододвигая ей стул. — Что ты будешь? Чай? Пирожное? Окорок?

— Я… благодарствую, ваше сиятельство, — она опустилась на краешек стула, так и держа яйцо в руках, будто не зная, куда его деть.

Груня внесла самовар, грея трубами и расплёскивая воду. Увидев Дуняшу за столом, удивилась, но ничего не сказала. Только поставила на стол чашки, блюдца, вазочку с вареньем.

— Светит нам нынче солнышко, — сказала я, наливая чай. — Слышишь, как птицы поют?

Дуняша удивлённо глянула на окно, за которым было обычное серое петербургское небо.

— Не слышу, ваше сиятельство.

— А я слышу, — улыбнулась я. — Это я в Неаполе научилась. Там птицы круглый год поют, даже в дождь. Привыкаешь слушать.

Груня прыснула в кулак. Дуняша посмотрела на неё, потом на меня, и вдруг уголки её губ тоже дрогнули.

— Христос Воскрес, — сказала она тихо.

— Воистину Воскрес, — ответила я.

Мы пили чай, ели кулич, стукались яйцами. Дуняша выиграла три раза, Груня — два, я ни одного. Но это совсем не испортило мне настроения.

Ночью, когда Груня уснула, я тихо достала свёрток из-под подушки и при свете луны развернула плотную ткань.

Внутри оказался туго набитый бархатный кошелёк. Я вытряхнула его содержимое и тихо ахнула, когда на кровать упали записка, сложенная в несколько раз, пачка ассигнаций и маленькая иконка Божьей Матери в серебряном окладе.

Первым делом я сжала иконку в ладони и на миг закрыла глаза. Потом развернула записку. Почерк был незнаком, но память Мари опознала руку маменьки.

«Держись, дитя. Я была у императрицы. Дело движется, но медленно. Жди вестей».

Последними я пересчитала ассигнации. В пачке было несколько десятков рублей — сумма, которой хватило бы на дорогу до Москвы и обратно.

Деньги — это хорошо. Пусть я пока не знала, на что их можно потратить в условиях, когда тебя никуда не пускают, но интуиция тихо шептала: они пригодятся. И, может быть, даже быстрее, чем мне бы хотелось.

Пасха отшумела, и дни потянулись серой чередой — я уже перестала их считать. Каждое утро просыпалась с мыслью «сегодня», и каждый вечер ложилась с той же.

Вышивала розы: красные, белые, розовые, крестик за крестиком, лишь бы занять руки и не думать. Читала Библию — для того же. Ждала.

Птиц за окном давно не слышала. То ли улетели, то ли я перестала их замечать. Дни шли, а ничего не менялось.

Но на четвёртый день после Пасхи дверь открылась без стука. Я подняла голову от пялец.

На пороге стоял Иван Никитич. Обычно он заходил раз в сутки, спрашивал, не нужно ли чего, и уходил, но сегодня он выглядел как-то иначе. Подтянуто… строго.

Дуняша встрепенулась, поправила передник, а я отложила вышивание.

— Что-то случилось?

Он поджал губы. Без фуражки, сюртук застёгнут на все пуговицы — обычно он расстёгивал верхнюю. Я смотрела на эти пуговицы и чувствовала, как холодеют пальцы.

— Сегодня за вами прибудут, — сказал он негромко. — Велено быть готовой к девяти.

— Куда?

— Всё туда же.

Я ждала продолжения, но он молчал.

— Зачем?

— Вам объяснят на месте, — комендант так и не посмотрел мне в глаза. — Прошу приготовиться.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я стояла посреди комнаты, сжимая пальцы, и чувствовала, как под рёбрами медленно разрастается холод. Меня уже допрашивали, я всё рассказала. Зачем снова?

Я подошла к окну. Двор был пуст, часовой у ворот, как всегда, перекинул ружьё через плечо. Солнце светило, и от этого света всё казалось обманчиво спокойным — словно ничего не происходит.

А может, решение насчёт меня уже приняли? Ссылка, монастырь, каторга...

Слова Баркова всплыли в памяти, но я заставила себя остановиться. Не гадать, не накручивать — только хуже будет.

— Дуняша, помоги одеться.

Она растерялась:

— Куда?

— Не знаю, но надо быть готовой.

Я достала из шкафа тёмно-серое платье — то самое, в котором ездила на прошлый допрос, разложила на кровати. Дуняша посмотрела на него, потом на меня.

— Это?

— Это.

Я сняла домашнее, бросила на стул. Сорочка, юбки, платье — одевалась молча, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Волосы собрала в гладкий узел, никаких украшений, никакой косметики. Пусть видят бледное лицо и тёмные круги, пусть запоминают такой — если есть что запоминать.

— Груня где?

— За обедом пошла.

— Когда вернётся, скажи, что меня увезли. И чтобы не волновалась.

Я села на стул, сложила руки на коленях и стала ждать. Что я скажу? Кто будет спрашивать? Я заставила себя дышать ровно, вспомнила, как стояла перед Барковым, как отвечала. Справлюсь, справлюсь и сейчас. Надо.

В коридоре послышались шаги — не один, несколько. Шли ровно, не спеша, с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих: их здесь ждут. Я встала, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох — ещё один, но это не помогало.

Дверь открылась. На пороге стоял Строганов, за его спиной — Мерцалов. Те же серые сюртуки, те же пустые лица.

— По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Я кивнула.

— Одну минуту.

Дуняша подала мне плащ и встала у стены, опустив глаза. Но едва я шагнула через порог, как увидела Груню с подносом. Моя камеристка побледнела, заметив мужчин. Руки её затряслись, и посуда задребезжала.

— Княгинюшка?..

— Меня вызывают, — я попыталась улыбнуться. — Не волнуйся. Я скоро.

Строганов взял меня под локоть.

— Пора.

Оборачиваться я не стала.

Та же лестница, те же ступени. Строганов впереди, Мерцалов сзади. Я шла, глядя в спину Строганова. Она у него была широкая и прямая, как у всех военных.