Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 33

— А Мишель? — ровным тоном осведомилась она.

— Мишель? А что с ним?

— Мне сообщили, что третьего дня он сошел с корабля в Севастополе и следует в Петербург. Вы все еще муж и жена. Но вряд ли он захочет отправиться с тобой в изгнание.

Ответ сорвался с моего языка раньше, чем я его осознала:

— Развод, матушка! Мне нужен развод! Помогите подать прошение императору, я знаю, вы можете!

— А причина? Нужна очень веская причина, Мари, одной измены тут мало. Князь мужчина молодой, ветреный, император может его и простить. Ведь и сам не святой, — тут она на всякий случай перекрестилась.

— Есть и причина, матушка! Я уже говорила, супруг не защитил меня от смертельной угрозы. Бог с ними, с этой девицей и с его изменами. Я не хочу быть рядом с человеком, который пустил в наш дом змею и позволял ей меня травить!

Княгиня окинула меня задумчивым взглядом. Помолчала минуту, затем вздохнула:

— Что ж, есть один выход, дитя мое. Подать прошение на раздельное проживание для начала. Если тебе и правда ссылку назначат, отправься в наше имение в Марьино. Там ты будешь в безопасности, Барятинского туда не пустят, если он осмелится явиться. Но вот приданое...

Она опустила взгляд, покрутила кольцо на пальце и вдруг улыбнулась легкой, лукавой улыбкой женщины, задумавшей изящную месть.

— Приданое ему тоже придется вернуть. Я лично внесу этот пункт в прошение государю.

Я смотрела на нее круглыми от восхищения глазами.

Да она просто гений! Я ведь совершенно выпустила из виду такой важный нюанс, как приданое Мари. А зря!

Род Березиных был не только знатен, но и очень богат. В частности отец Мари, Иван Иванович, преумножил наследство, построив целый ряд небольших заводов, на которых работали его же крепостные, но за деньги. Кирпичный, сыроваренный, мануфактурный...

И тут же меня посетила новая мысль: уж не потому ли Барятинский так спокойно ждал смерти жены, что не хотел возвращать ее деньги? А есть ли там что возвращать или уже все потрачено на любовниц?

— Матушка, — я чуть отстранилась, — в Неаполе я несколько дней провела в сильной горячке, поэтому кое-что позабыла. Скажите, как велико было мое приданое?

— Тридцать тысяч рублей золотом, — Мария Федоровна начала загибать пальцы.

— И еще домашней утвари и нарядов на ту же сумму.

Тридцать тысяч золотом! Да это неслыханные деньги!

Я на миг прикрыла глаза.

Фрейлина императрицы получала шестьсот рублей в год! При этом жалования хватало на пошив платьев, обувь, вызов кареты для поездки к родственникам и подарки. Конечно, фрейлины жили при Дворе «на всем готовом», но и там требовалось доплачивать за лишние свечи, вызов куафера или ремонт одежды.

Барятинский получил сразу огромную сумму, плюс... сдается мне, он даже на гардероб молодой жены не тратился — на тряпки любящая мать точно не поскупилась.

— Сестры твои получили, конечно, больше, — продолжала она, — но и замуж вышли раньше, и мужа у них более знатные. Отец настоял, чтобы тебе достался тот набор аквамаринов, который так шел к твоим глазам. А для Леони и Олли заказали похожие из рубинов и изумрудов.

— Матушка, — я невольно закусила губу, — что будет, если Мишель не отдаст приданое? Я боюсь... он его уже растратил. Его... "мадам" носит неприлично огромные изумруды. И Мишель одевался по самой последней моде, тогда как я...

Березина прошлась понимающим взглядом по моему домашнему платью. Оно было новым, купленным Груней уже здесь, в Петербурге, но весьма скромным. Такое подошло бы мещанке, но никак не княгине.

— Вижу, милая, все вижу, — мать со вздохом похлопала меня по руке. — Мишель в ногах у меня валялся, когда просил твоей руки. Обещал сделать тебя счастливой. Я поверила ему, а теперь...

Она поджала губы и выпрямилась, в один момент превращаясь из сердобольной матушки в холодную светскую львицу. В ее глазах мелькнул металлический блеск. Холодный и острый.

— Теперь, — повторила она уже совсем другим тоном, без капли мягкости и сожалений, — все будет иначе. Мишель заплатит за то, что посмел нарушить свои обещания. Я сделаю все, чтобы вырвать тебя из этого брака!

Когда вернулась Груня с чайным подносом, нам пришлось прервать разговор.

Впрочем, уже и так всё было ясно. Маменька оказалась совсем не такой, как я о ней думала. Воспоминания Мари создали у меня ложное впечатление бессердечной женщины, готовой отдать дочь замуж за любого мерзавца, лишь бы это было «на благо семье». Но теперь, узнав её лично, я поняла: она искренне заботилась о своих детях. Да, её понятие «счастливого брака» соответствовало воспитанию и эпохе, но она действительно желала Мари добра, как и двум другим дочерям.

В глазах Марии Фёдоровны Мишель Барятинский был лучшим выбором, чем нищий Мещерский. За Мишелем стояли знатный род, приличная должность и деньги. А ещё — его клятвы сделать супругу счастливой.

Может, давая их, он тоже был искренен? Но если так, то когда всё сломалось?

Я смаковала крепко заваренный чай, аккуратно пробовала пирожные и одним ухом слушала, как маменька рассказывает про других детей, про благотворительный проект, который она организовала вместе с императрицей, про выглянувшее солнце и весенние цветы.

Но сама думала о другом. О браке Мари и Мишеля. И чем больше думала, тем больше начинало казаться, что в случившемся виноваты оба.

Мари не просто не могла, она не хотела забывать Станислава. Не хотела становиться счастливой с другим. Для неё брак был наказанием, на которое она сама себя обрекла. Она шла под венец как на эшафот, и никакие попытки мужа сблизиться не изменили её отношения.

Сколько Мишель терпел холодность жены и жертвенный вид, с которым она ложилась в супружескую постель? А потом тот выкидыш, о котором шептались служанки... Она восприняла его как доказательство, что должна и дальше нести свой крест. Потому, наверное, и не сопротивлялась, когда её стали травить. Просто тихо угасала, отдав себя в руки судьбы. Мечтала о встрече с любимым там, за порогом жизни...

Только любимый всё это время был жив!

От досады я дёрнула рукой, ставя чашку, и та звякнула о фарфоровое блюдце.

— Милая, тебя что-то беспокоит? — мать тут же одарила меня цепким взглядом. — Ты выглядишь бледной.

— Это всё климат, — я поспешила развеять её подозрения. — Мне иногда позволяют гулять во внутреннем дворе, там есть несколько клумб, деревья, скамья. Но очень мало солнца. После яркости Неаполя я здесь всё время мерзну.

— Ты похудела, — констатировала она, задержав взгляд на тонком запястье, которое и правда выглядело болезненно хрупким. — Я упаду в ноги императрице. Сейчас все заняты подготовкой к свадьбе великой княжны, но я постараюсь добиться хотя бы выезда в имение.

На самом деле я даже успела набрать несколько килограммов во время морского путешествия. Но они все истаяли, едва я попала в руки Геккеля, а потом и сюда — в дом для особых свидетелей. И дело было не только в отсутствии солнца.

Нервы, стресс, неопределённое будущее, отсутствие гарантий, непонимание, как из этого выйти с наименьшими потерями... Всё сложилось одно к одному. А ещё купленные Груней припасы быстро закончились, ведь я не могла не поделиться ими со своей служанкой. За новыми покупками её не пускали. Питание же в крепости оставалось на удивление скудным и однообразным.

Матушка провела со мной несколько часов, делясь светскими новостями под неусыпным оком Дуняши. Но перед тем как пришло время ужина, в комнату коротко постучали и внутрь заглянул конвойный.

— Пора, — вздохнула княгиня Березина, поднимаясь.

Я молча поцеловала ей руку. Кажется, этот порыв принадлежал прежней Мари, но мне было всё равно. Эта величественная женщина встряхнула мой тесный мирок.

А через два дня пришла Пасха.

С самого рассвета по коридорам носились запахи бараньего жаркого, розового масла, которым сдабривали куличи, ванили от творожных «пасок» и красного вина — от утирающих усы караульных.