Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 32

Мгновение — и она надёжно спрятана в декольте. Как раз вовремя, потому что Дуняша и Груня уже спешили в мою сторону.

— Хочу поговорить с отцом Агафангелом, — сообщила я им с лёгкой печалью и двинулась туда, где задержался батюшка.

В православном храме нет отдельных кабинок для исповеди, как у католиков, спрятаться для беседы нам было негде. Но священник повёл меня в нишу, прикрытую сетчатой ширмой. Усадил на стульчик, благословил и громко сказал:

— Я сейчас принесу вам просфору!

А потом... просто ушёл.

Я осталась одна. Но недолго.

Не успела удивиться поведению батюшки, как плотная занавеска, возле которой я сидела, шевельнулась, и на мою руку опустилась чужая — в тонкой шёлковой перчатке.

— Мари!

Я с трудом удержалась от крика.

— Не пугайся, Мари, это мама!

— Матушка? — к глазам подступили невольные слёзы.

Всё, что во мне ещё оставалось от прежней Мари, рвануло навстречу этой красивой и статной женщине. Выглядела она точно так же, как в воспоминаниях, которые я уже видела, и на портретах.

В тёмном бархате, с кружевной шалью на волосах, Мария Фёдоровна склонилась ко мне, обдавая тонким ароматом духов. А в её взгляде не было ни осуждения, ни недовольства. Только волнение за дочь и... любовь.

— Я получила твою записку, милая. А ещё курьер доставил письмо от Леониллы. Она написала странные вещи. Скажи, что из этого правда? Ты действительно сбежала от мужа с другим мужчиной?

Я выдохнула.

В отличие от Леониллы, княгиня Березина не стала сходу обвинять дочь в уроне репутации семьи. Только что я могла сказать? Ведь всё именно так и выглядело, как подала Леонилла.

Придётся надавить на материнские чувства. Рассказывать про письма и гадалку нельзя. Барков дал чётко понять, что любое распространение слухов может стоить мне головы!

— Матушка! — начала я, прижимаясь губами к её руке и позволяя слезам упасть прямо на шёлк. — Я не знаю, что написала вам Леонилла, но мой муж... Мишель... У него любовница, баронесса фон Шталлер! Она подослала в наш дом свою служанку, а та несколько раз пыталась меня отравить. Потом в меня бросили нож прямо на кухне! И даже стреляли! А князь никак не пытался меня защитить. Мне пришлось бежать из Неаполя, опасаясь за свою жизнь. И что же он сделал? Обвинил меня в сумасшествии и воровстве! Но это неправда! Я лишь пыталась спастись!

— Тогда почему тебя держат в крепости? — Березина задала вопрос, которого я боялась.

— Простите, матушка. Этого я не могу вам сказать, не просите, — честно ответила я. — Но заверяю, в чём бы ни обвиняли меня, что бы вам ни рассказывали — я невинна! И если согрешила где, то только по наивности своей, а не от злого умысла.

Я бормотала что-то ещё, спеша вытолкнуть на поверхность, озвучить эмоции, которые душили колючим комком. Чужие эмоции, не мои, но ставшие моими.

Княгиня слушала, не перебивая. Я не знала, о чём она думает. Осуждает дочь? Сочувствует ей?

Меня прервал священник. Он вернулся с большой просфорой, давая понять, что наше время вышло. Матушка похлопала меня по руке и снова спряталась за занавеской.

Я же судорожно вдохнула, запирая эмоции, промокнула слёзы платочком и с поклоном приняла освящённый хлеб. Затем набросила вуаль, чтобы скрыть покрасневшие веки, и покинула собор вслед за служанками и охраной.

Вечером, выбирая чистую сорочку для сна, я вдруг вспомнила о бумажке, которую передал Александр. Нащупала её в складках ткани, но тут же убрала руку.

Ничего не говоря Груне, я взяла сорочку, удалилась в уборную и там, в одиночестве, развернула записку.

Там была всего одна строчка. Но почерк — знакомый до боли. Настолько знакомый, что горло перехватило от нахлынувших чувств, перед глазами на миг потемнело и буквы запрыгали.

Солёная капля упала на бумагу, смешалась с чернилами. Но я не плакала, я улыбалась. Счастливо и немножко безумно.

«Мари, я делаю всё, чтобы вернуться к вам!» — перечитала, наверное, раз десять. А потом прижала записку к груди.

Вместо подписи там стояла затейливая буква «М».

Значит, я не так одинока, как думала. Есть люди, которые там, за стенами крепости, борются за меня. Рискуют, передавая записки и устраивая свидания. Такие, как отец Агафангел и мой брат Александр...

Записку отчаянно хотелось оставить себе, держать у сердца, перечитывать снова и снова. Но я прекрасно понимала — нельзя. Слишком пристально за мной следят, слишком цепкий взгляд у Дуняши.

Со вздохом сожаления я порвала её на мелкие кусочки и проглотила, запив водой из кувшина. Бумага царапала горло, но я почти не заметила. Меня переполняла надежда.

«Мари, я делаю всё, чтобы вернуться»...

Вернуться ко мне!

Я поплескала в лицо холодной водой, сжала губы в полоску, чтобы они не выдали моей радости, и с постным видом вернулась в комнату.

Следующие пару дней я держалась только на этой надежде. Почти беспрестанно думала о Святославе. О том, где он сейчас, как его рука, не разболелась ли снова рана, все ли в порядке со здоровьем?

Это немного отвлекло меня от мрачных мыслей о собственном будущем. А на утро третьего дня случилось новое чудо: в мою обитель скорби внезапно явилась матушка.

Не знаю, какие связи ей пришлось поднять, сколько раздать золота или авансов, но она появилась в моем узилище во всем блеске знатной дамы. Роскошное платье, отделанное светлыми блондами, плащ с меховой опушкой, высокая прическа, аромат фиалковых духов и сверкание перстней, надетых поверх перчаток.

— Мари, дитя мое! — она бросилась ко мне, уронив плащ и забыв откинуть вуаль.

— Матушка! — я так же порывисто обняла ее и расплакалась.

В тот миг мне даже анализировать не хотелось, чьи именно это эмоции — мои или тела. Слишком много всего накопилось в душе, слишком многое мне пришлось пережить. Появление этой женщины с ее безграничным теплом прорвало плотину.

Когда мы немного успокоились и вспомнили о приличиях, княгиня Березина отправила служанок за чаем. Затем покосилась на открытую дверь, за которой виднелся краешек слишком пышной юбки Дуняши, и перешла на немецкий:

— Детка, я постаралась узнать обо всем как можно больше. Должна сказать тебе, что... — она снова покосилась на дверь. — Та дама, что огорчила тебя своими отношениями с твоим мужем...

Я поняла, о ком речь, и тихонько кивнула. Даже если «Дуняша» не знает немецкого, она вполне может услышать знакомые фамилии и донести.

— Та дама, — княгиня поджала губы и сказала еще затейливее, — она близкая родственница одного важного человека. Не буду называть имя, наверняка ты и сама его знаешь. Но, боюсь, твое содержание в этих палатах, — она обвела взглядом скромное убранство моей тюрьмы, — связано именно с этим.

Я непонимающе нахмурилась.

— Матушка, не могли бы вы пояснить?

— Имя, — она поиграла бровями. — Девичье имя той дамы знаешь?

Я судорожно вздохнула, прижимая к губам платок.

И почему раньше не догадалась? С самого начала ведь знала об этом! Точнее, Мари знала, что ее внезапная неаполитанская подруга и по совместительству любовница мужа — урожденная Бенкендорф!

Так вот где собака зарылась! Письма? Ну да, хороший предлог запугать бедную женщину и держать здесь под присмотром. Только, видимо, не в них дело, они лишь вершина айсберга, а проблема — намного глубже. Знаменитый дядюшка обеспокоен репутацией рода.

Если императору станет известно, что родственница начальника Третьего отделения заподозрена в связях с иностранной разведкой… полетят важные, очень важные головы!

Поэтому Александр Христофорович сделает все, чтобы этого не случилось.

— Да он меня в брусчатку вколотит! — вырвалось у меня.

Княгиня ответила выразительным взглядом. Но я уже спохватилась, бросилась ей в ноги и, не скрывая вновь набежавших слез, горячо зашептала:

— Матушка, помогите мне выбраться отсюда! У вас есть связи. Я готова на ссылку, готова поклясться на Библии, что покину Петербург и до самой смерти ноги мои моей тут не будет. Оборву все связи со светом!..