Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 31

В итоге я написала записки на тонкой упаковочной бумаге, в которую были завернуты покупки из магазина дамского белья. Всё остальное паковалось в грубую, коричневую, перетягивалось шпагатом, и только чулки и нижние сорочки прибыли в шуршащей шелковистой упаковке с ленточками.

Писать пришлось грифельным карандашом, в уборной, показав Груне кулак. Та понятливо завела речь про «ой, княгинюшка, волосы-то ваши не промыть» и загрохотала ковшом. Я успела написать несколько строк, свернуть бумагу в более-менее приличные трубочки и спрятать в декольте. Вот смешно и театрально, но другого места в тонкой сорочке и капоте без карманов не нашлось.

Священник пришёл только через три дня.

За это время я успела поплакать во сне, вышить два платка, прослушать две Книги Царств и половину Евангелия от Марка. На допросы меня больше не вызывали, на вопросы не отвечали, но и из «пансиона» не выпускали. Я была на пике нервозности от ситуации, в которой зависла, когда стражник деликатно стукнул в дверь и объявил:

— Отец Агафангел к вашему сиятельству!

Это было как глоток свежего воздуха.

Я тут же вскочила, отложив рукоделие. Вспомнила редкие походы в церковь, сложила ладони в молитвенном жесте и так подошла к священнику за благословением. Получила оное, поцеловала сухую, пахнущую душистым маслом руку немолодого батюшки и вернулась в кресло. Я ведь княгиня, мне положено сидеть даже при встрече с духовным лицом.

Впрочем, Груня немедля подала стульчик для батюшки и спряталась в углу. А вот Дуняша, наоборот, подобралась поближе и сахарным голоском предложила чай.

— Не за тем я пришёл, — отмахнулся священник. — Мне передали, княгиня, что вы желали исповедаться?

— Исповедаться и причаститься, отче, — осторожно ответила я. — Больше года не бывала на службе, а в тот единственный раз, когда удалось зайти в храм, меня похитили разбойники и чуть не убили.

— Душа ваша нуждается в очищении, — задумчиво сказал отец Агафангел и строго глянул на служанок: — Оставьте нас!

Служанки вышли, оставив, однако, приоткрытой дверь, чтобы всё видеть и слышать. А я, вздохнув, погрузилась в чужие воспоминания и честно рассказала о боли, горестях и душевных переживаниях Мари, щедро сдобrив их своими собственными. При этом я старалась не говорить лишнего ни про князя, ни про Мещерского. Просто передавала ту смесь покорности, смирения и вины, которая привела юную княжну к несчастливому браку.

Говорили мы долго.

Священник молчал, лишь иногда задавал наводящие вопросы, но после них не возникало ощущения выпотрошенности, напротив, я утешалась и наполнялась светом.

После исповеди и разрешительной молитвы отец Агафангел вдруг сказал:

— Встаньте на колени, княгиня. Я принял вашу исповедь и считаю, что человек, переживший столько бед, находится под кровом Господним. Святые Тайны у меня с собой, вы можете причаститься!

Я послушно встала на колени. Священник открыл маленькую сумочку, висящую у него на груди, вынул из неё ковчежец с плотной крышкой и ложку. Зачерпнул содержимое и подал мне, произнося положенные при этом слова:

— Причащается раба Божия...

Терпкое вино обожгло язык, возвращая меня из размышлений, в которые я погрузилась во время исповеди.

Записки! У меня не поднялась рука в такой момент совать их священнику. Я просто запилa причастие глотком «теплоты», смешанной тут же в чайной чашке, и тихим голосом поблагодарила отца Агафангела.

Он же вдруг встал, заслоняя меня широкой спиной, и серьёзно взглянул мне в глаза:

— Есть ли у вас просьбы, княгиня?

Я вздрогнула испуганно — что это? Кто-то пытается меня подставить? Наказать? Запугать? Но в голубых, немного полинявших от возраста глазах не было угрозы или намёка, только бесконечное милосердие.

Я покусала губу, сомневаясь, но всё же решилась:

— Очень хотела бы передать записки брату и матушке… Они не знают, что я уже в Петербурге.

— Я передам, — отец Агафангел сам взял у меня две тонкие трубочки, ещё раз благословил и ушёл.

А я безвольно растеклась в кресле — охваченная тревогой за своё будущее, за Станислава, от которого все эти дни не было весточки, и не имея сил даже выразить, как мне тревожно.

Ещё через неделю мне дозволили выход в собор на службу. В плаще и в шляпе с траурной вуалью. Я не возражала. Четыре стены за это время надоели уже до крика, до зубного скрежета, до того, что любой выход за пределы этой каменной клетки казался глотком свежего воздуха.

Скромно, с двумя служанками и комендантом, я дошла до Петропавловского собора и заняла место в тёмном углу, подальше от роскошных усыпальниц царской семьи.

Там, возле каменных надгробий, горели свечи. Отец Агафангел протяжно пел молитвы, размахивая кадилом. Рядом топтался служка, чуть в стороне выстроились солдаты гарнизона.

На меня никто не смотрел, даже служанки подобрались поближе к действию. А я незаметно любовалась убранством собора и грубыми солдатскими лицами. Радовалась, что вижу что-то иное, а не четыре осточертевшие стены и караул под окном.

Внезапно одно из лиц в соборе показалось мне смутно знакомым. Я замерла от нахлынувшей смеси узнавания и тревоги, а потом сердце забилось сильнее — молодой офицер, стоящий неподалёку, кого-то напоминал...

Кого-то, кто был мне, а точнее Мари, очень знаком. Хотя... и мне, искусствоведу, тоже!

В голове, подтверждая мои догадки, вихрем пронеслись обрывки чужих воспоминаний. Детские годы, важный мальчик в обтягивающих белых панталончиках и длинном красном кафтанчике, серьёзный и строгий, а потом смеющийся над очередной забавой. Саша. Её Саша.

Известный мне как будущий генерал-адъютант, а потом и фельдмаршал Александр Иванович Березин!

Он тоже смотрел на меня. Стоял, не подавая виду, что узнал. Ловил мой взгляд краем глаза. И лишь чуть-чуть, почти незаметно, выдохнул одними губами:

— Мари!

Я услышала. Не ушами, а сердцем. Оно дрогнуло и встрепенулось, рванулось навстречу брату.

— Саша! — я не сказала этого вслух, а показала взглядом, что очень рада его увидеть.

Случайность ли это?

— Я получил твою записку... — донёсся до меня бесплотный шёпот. — После службы сходи на исповедь!

Я легонько кивнула ему и продолжила с жадностью рассматривать.

В памяти всплыл портрет, написанный в 1838 году австрийским художником Морицем. На нём молодой князь неуловимо напоминал Лермонтова, вероятно, из-за модной в то время причёски и пышных усов.

Сейчас, глядя на него не через призму веков и комплиментов художника, я видела перед собой миловидного молодого мужчину с русыми, даже чуть рыжеватыми волосами, составлявшими контраст с белокурой Мари и черноволосой Леониллой.

Встреть я его в салоне мадам Фикельмон — решила бы, что это поэт или вовсе светский повеса. Не было в его лице ни строгости, ни суровости, которую ждёшь от будущего генерала. Только прямая спина и решительный разворот плеч говорили, что он уже избрал своим поприщем военное дело.

Одет он был дорого, в этом я разбиралась: мундир из тонкого, ровного сукна не просто «построен» по мерке, а подогнан так, что ощущается второй кожей.

Эполеты, ордена, головной убор под мышкой...

Да, несмотря на молодость, он уже не раз отличился в бою на Кавказе и был награждён. Я смотрела на него — и видела перед собой идеальный образец гвардейского офицера. Человека, для которого честь — не пустое слово.

Он был как Станислав. Предан царю и Отчизне до последнего вздоха. Только в отличие от Станислава, глаза которого в нашу первую встречу были полны смертельной усталости, Александр Березин смотрел на мир с восхищением и жаждал побед.

И как умно он поступил — не поехал в собор один. Дождался, пока на службу отправят солдат, и присоединился к ним. А может, и сам организовал этот выезд.

После панихиды солдаты двинулись к двери. Александр прошёл мимо меня, совсем рядом, и я ощутила, как в рукав скользнула тонкая бумажная трубочка.