Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 30

Барков не сказал ничего такого, до чего бы я сама не додумалась. К тому же я знала намного больше, чем он. Знала будущее! Но уже давно приняла решение, что ничего не буду менять.

Во-первых, потому что не смогу контролировать изменения, а «эффект бабочки» может привести к катастрофе. Во-вторых, чему быть — того не миновать. Александра уже больна. Каждый день приближает её к могиле. Лечение? Его просто нет. И ни мыло, ни спирт, ни даже карболка здесь не помогут.

Но и повесить на себя её смерть я не дам!

— Зачем вы мне это всё говорите? — спросила дрожащим голосом, бросая на Баркова испуганные взгляды из-под повлажневших ресниц. — Разве это не государственная тайна?

— Затем, что именно из-за этих бумаг вас столько раз пытались убить. Письма были похищены из личных покоев герцогини Лейхтенбергской. Нам удалось перехватить их до того, как они покинули границы России, однако информация уже утекла. Письма можно сжечь — и улик не останется, но как быть с вами? Вы, с какой стороны ни глянь, опасный свидетель.

Я сглотнула, вспомнив слова графини Шиловской, и в картинку прошлого встал последний кусочек.

Записка, в которой старшая из дочерей императора просила младшую отказаться от брака. Фрейлина Мари Березина должна была лично её передать, но совершила ошибку, доверилась лакею, а тот... оказался датским шпионом. И вот тогда-то всё закрутилось.

Лицо Баркова оставалось непроницаемым.

— Вижу, вы сделали выводы, княгиня, — сказал он без улыбки. — К сожалению, ситуация очень сложная. На кону политический скандал, который нам совершенно не выгоден.

В голосе его не было сожаления. Только констатация факта.

Я сидела, не шевелясь, и смотрела на него. В голове билась одна мысль: он прав. Истерика Мари, зафиксированная на бумаге, попав в чужие руки, превратилась в бомбу замедленного действия. А я — в эпицентре возможного взрыва.

— Понимаю... — будто со стороны услышала собственный хриплый голос. — Понимаю, как это выглядит. Скажите, что мне грозит?

Барков не торопился отвечать. Снял очки, протёр стёкла платком. Жест был неторопливым, почти домашним. Но я знала — он тянет время, чтобы помучить меня, довести до нужной кондиции.

— Формально, — начал он, водружая очки на место, — распространение сведений, способных поколебать доверие к императорской фамилии или повлиять на династические решения, карается весьма сурово. Ссылка в отдалённые губернии. Лишение прав состояния. В особых случаях — заключение в монастырь или даже... — он сделал паузу, — каторжные работы.

У меня перехватило дыхание.

— Но... — Барков поднял палец, — есть одно «но». Вы — дворянка. Ваше дело будет рассматривать не обычный суд, а Сенат. И окончательное решение будет принимать государь.

Он вновь откинулся на спинку кресла.

— Император, как вы знаете, милосерден, но и строг. Особенно когда речь идёт о его детях.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное. Ссылка. Лишение прав. Монастырь. Каторга. Слова ворочались в голове, как тяжёлые камни.

— Я не враг, — выдавила я наконец. — Я никогда не желала зла ни императору, ни его семье. Напротив. Я хотела предупредить, спасти...

— Понимаю, — перебил Барков мягко. — Но поймут ли другие? Поймёт ли государь?

Он вздохнул, напуская на себя отеческий вид. Будто и вправду переживал за меня, как за дочь.

— Впрочем, сейчас не об этом. Пока вы будете оставаться в пансионе. Для вашей же безопасности. А мы... мы будем разбираться.

Он потянулся к колокольчику.

— Я хотела бы видеть брата, — вырвалось у меня. — Александра Березина. Если это возможно.

Барков замер, рука его остановилась над колокольчиком.

— Брата? — переспросил он. — Вы о поручике Березине? Он сейчас в Петербурге вместе с цесаревичем. Я доложу о вашей просьбе.

— Благодарю, — выдохнула я облегчённо.

Вместо ответа Барков позвонил. Дверь открылась почти сразу — Строганов стоял на пороге.

— Проводите княгиню, — распорядился Барков.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила себя идти ровно.

— Всего доброго, господин советник.

— Всего доброго, ваше сиятельство. — Он коротко кивнул и уже взялся за бумаги, но вдруг остановил меня: — И ещё, княгиня...

Я обернулась.

— На вашем месте я бы молился. Много и усердно.

Молиться я начала, как только мы сели в карету.

Всплеск картин из чужого прошлого, волнение и нервное истощение привели к тому, что я прикрыла глаза, откинулась немного назад и погрузилась в молитву, которую осознанно, наверное, никогда бы не вспомнила, а вот в таком странном состоянии легко твердила про себя, едва шевеля губами.

Твердила, твердила... и вдруг — меня осенило!

Здесь и сейчас, в этом времени мне могут отказать в чём угодно, только не в визите священника.

Как православная христианка, я должна исповедоваться и причащаться минимум четыре раза в год. Это, кажется, даже прописано законодательно.

Священник в Петропавловской крепости наверняка есть, и не один. Кто-то же служит почти ежедневные панихиды по усопшим членам царской семьи, кто-то причащает солдат и офицеров гарнизона...

Священнику я могу повесть самую малость из моих приключений и попросить его передать записку брату! Брат подключит маменьку, или наоборот, маменька брата...

В общем, стоит вспомнить всё, что я знаю о причастии, и потребовать встречи со священником в самое ближайшее время. Я ведь не узница, я «свидетель», и в этом тоже моё преимущество!

Приняв решение, я успокоилась, но молитвы всё равно продолжала бормотать.

Меня привезли обратно в крепость и проводили в комнату. Не успела я сбросить верхнюю одежду, как подали обед — снова простой и почти безвкусный. Но я уже знала, что нужно делать, и попросила Дуняшу пригласить коменданта крепости.

— Это касается только меня и коменданта, — отрезала я на её попытку узнать, зачем мне понадобился этот достойный человек.

Больше ничего говорить не стала.

Девица помнялась, попыталась словно ненароком выяснить, что произошло «в гостях», но я молча занялась рукоделием. Благо Груня по моей просьбе купила всё необходимое для вышивки — набор носовых платков из плотного шёлка, шёлковые же нитки, тонкие иглы и небольшие пяльцы. Пара листочков с напечатанными узорами нашлась в прихваченном моей служанкой журнале «Для домашнего чтения». Такого рода рукоделием занимались почти все знатные дамы — прилично, эстетично, позволяет занять руки и время, создавая облик занятой хозяйки дома, а не ленивой бездельницы.

Помнявшись, Дуняша всё же передала мою просьбу коменданту, и статный старик в мундире явился узнать, для чего же мне надобно.

Я очень вежливо его приветствовала, предложила разделить со мной мутный арестантский «чай», а когда он отказался, изложила свою просьбу.

Приложив платочек к покрасневшим глазам, объяснила ему, что долгое время путешествия была лишена исповеди и причастия. Очень бы хотелось выйти на службу в церковь, это ведь не составит труда?

Ах, нельзя, как жаль… Но может быть, найдётся в крепости священник, готовый исповедать и причастить даму, почти год лишённую евхаристического общения?

Комендант призадумался и пообещал что-нибудь предпринять. А пока напомнил мне, что в комнате есть икона, Библия и молитвослов.

— У меня в дорожном саквояже есть складень и Евангелие, — призналась я, помянув про себя добрым словом Анну Гавриловну, — и молитвы наизусть знаю, маменька хорошо нас учила, но вот на службе давно не была.

И вздохнула со смесью вины и сожаления.

Комендант мне посочувствовал ещё раз и вскоре ушёл, а я снова взялась за иглу, велев Дуняше читать Библию вслух. Так и благочестие проявлю, и займу шпионку полезным делом. Пусть в книгу смотрит, а не на меня.

Мне же нужно исхитриться, написать пару записок — брату и матери.

Жаль, что Груня и Дуняша успели сходить за покупками, пока я ездила с визитом в Третье отделение. Теперь одну меня не оставляли совсем, а вездесущая дамочка продолжала вытягивать из простодушной служанки все мелочи и подробности моей жизни в Неаполе. Зачем, если всё дело в письмах великой княжне? Неясно. Но очень-очень подозрительно.