Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 37

Кабинет мужской, дорогой, но кажется, не императорский. На стене нет карты, не видно гербов. Скорее всего, кто-то из великих князей одолжил отцу кабинет для аудиенции. Тайной аудиенции с непредсказуемым результатом.

Монастырь? Ссылка? Или то, что для меня страшнее всего — возвращение к мужу?

Я стояла, чувствуя, как под платьем тяжелеют ноги. Шёлковый ковёр пружинил под подошвами туфель. Где-то за стеной часы отбивали минуты. Я считала удары, но сбилась на пятом. Руки начали дрожать. Не помогло даже то, что я сжала их крепче.

В голове бесконечным рефреном звучали фразы, которые Барков велел запомнить: я была одна в чужой стране, муж лишил меня средств и объявил душевнобольной, я была в горячке после смерти близкого человека, я не думала о политике, я думала о душе, я простила мужа, но не могу больше жить с человеком, который не защитил меня, развод и покой…

Вдруг драпировка слева дрогнула. Я услышала шаги — ровные, уверенные, без спешки. Головы не подняла, так и сверлила взглядом пол, а от каждого шага по спине пробегала ледяная волна.

Шаги остановились напротив. Тишина сгустилась, процент кислорода в комнате будто уменьшился — мне резко стало его не хватать. Я замерла, боясь шевельнуться.

— Вы всё так же хороши, княгиня, — раздался надо мной усталый мужской голос.

Тело сработало само, заученно склоняясь в глубоком реверансе. Я застыла в неудобной позе и только тогда заметила, что руки так и продолжают дрожать.

— Поднимитесь, — сказал он. — Я хочу с вами поговорить.

Я выпрямилась, подняла голову — и на секунду забыла, что нужно дышать.

Передо мной стоял высокий, хорошо сохранившийся мужчина в простом чёрном мундире. Не парадный портрет и не гипсовый бюст — живой, с бледным лицом, выразительными голубыми глазами, вокруг которых тянулись тонкие ниточки морщин, и щегольскими усами, чуть тронутыми сединой.

По меркам XXI века он был ещё молод — всего сорок семь. Но у него уже просматривались залысины, волосы вокруг которых слегка курчавились, и это делало его почти домашним, почти обыкновенным.

Я с трудом сдержала изумление — привыкла считать, что Николай Первый и в жизни выглядит как на официальных портретах, но память Мари услужливо подкинула воспоминания: ей по долгу службы порой приходилось встречать императора в домашнем халате, пьющим кофе возле неприбранной постели.

— Я готова ответить на любые ваши вопросы, ваше величество, — произнесла я, опуская голову.

Смотреть в глаза самодержцу было не только неприлично, но и опасно.

Николай Павлович занял кресло, продолжая меня рассматривать. Я стояла, чувствуя, как тяжелелеют ноги, как под платьем мелко дрожат колени.

— Как вам понравился Неаполь? — спросил он.

— К сожалению, ваше величество, — начала я и запнулась, ощутив, как пересохло в горле, — я мало что видела в этом прекрасном городе. По приезде меня свалила горячка, и я почти не выходила из дома.

— Поэтому вы так быстро покинули город? — в голосе монарха прозвучала насмешка.

Я быстро глянула на него и вновь опустила голову, чувствуя, как внутри поднимается тот самый ужас, который мне уже пришлось пережить. Как наяву услышала свист пролетевшего мимо клинка. Ощутила холодный пот, выступивший на груди, и липкий страх, что следующая попытка убить меня может удалась.

Мне понадобилась целая минута, чтобы справиться с приступом паники. Только потом я заговорила, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно, без лишних эмоций:

— Я покинула город, ваше величество, в надежде сохранить свою жизнь. Сильные мужчины сражаются, слабые женщины — убегают. Я слабая, ваше величество. У меня не было ни сил, ни средств, чтобы защитить себя от опасности, которая грозила на каждом шагу. Австрийский посланник и его жена не дадут мне солгать — на меня покушались прямо на приёме в их доме.

Я замолчала, с трудом удержав язвительные слова о Мишеле.

Барков предупреждал: отвечать на вопросы, не задавать их самой.

Император уже знает ту версию, что подготовили Бенкендорф и другие. Встреча со мной — скорее уступка матери или брату, не мне. Одна из дюжины девочек, живущих подле императрицы, для Николая Павловича всё равно что бабочка-однодневка: сегодня здесь, завтра замужем, послезавтра умерла — и хорошо, если успела оставить наследника.

— А ваш муж? — спросил он. В его голосе исчезла насмешка, остался только въедливый, тяжёлый вопрос. — Почему он не защитил вас?

Император ждал. Чего именно? Моей истерики, рыданий, обвинений?

У меня задрожали губы. Я на секунду с силой их сжала и ответила ровным тоном:

— Ваше величество, мой супруг когда-то клялся перед Богом хранить и беречь меня, обращаться «как с немощнейшим сосудом». Но не справился со своим обещанием. Я... простила его. Однако смиренно умоляю не возвращать драгоценность тому, кто не сумел её сберечь.

Я старалась держаться так, чтобы одновременно не оскорблять его величество прямым взглядом и при этом видеть его лицо. Потому что вести диалог, не видя реакции собеседника, для меня оказалось мучительным.

— Вот как, княгиня, — император чуть прищурился, — вы считаете себя драгоценностью?

И снова эта насмешка. Не оскорбительная, скорее снисходительная. Но я отрицательно покачала головой.

— Что вы, ваше величество. Я была драгоценностью. Юной, прекрасной, наивной, верящей в светлые чувства девушкой, готовой по завету Божьему создать семью и беречь её перед лицом Бога и Государя. Теперь... — я развела руками, глядя на своё невзрачное платье, на худые руки, на всё, что осталось от той Мари, — вы сами видите, как на мне сказалась жизнь с мужем.

На этот раз я всё же взглянула ему в лицо. Именно я, не Мари. Женщина, прожившая свою жизнь в одиночестве, но так, как хотелось ей, а не обществу. Да, у меня были случайные связи, были романы. И да, я раз пять могла выйти замуж, но не сделала этого.

Может быть, потому что в той жизни не встретила нужного человека.

Не знаю, что император увидел в моих глазах, но что-то в его лице изменилось. На секунду мне показалось, что моя дерзость вызвала в нём не гнев, а усталое понимание. И чтобы закрепить в нём это чувство, я вновь смиренно опустила глаза.

— Я приму вашу волю, государь, — сказала я, принимая вид жертвы, как учил меня Барков, — и буду молиться о здоровье душевном и телесном князя Барятинского.

Николай Павлович задумался, продолжая сверлить меня тяжёлым взглядом.

Я разглядывала ковёр под ногами, лелея глупую надежду, что император помнит ту Мари, которая несколько лет почти каждый день была рядом с его дочерьми.

Мэри, Олли и Адини — его любимицы, которых он баловал и старался ни в чём им не отказывать. Мэри, нынче герцогиня Лейхтенбергская, к этому времени уже родила мужу дочь Марию и ожидает сына Николая. А выглядит наверняка гораздо лучше, чем я, хотя я сейчас всего на год её старше. Снадобья синьоры Чиччолы, морское путешествие, крепость и постоянная нервотрёпка не пошли на пользу ни лицу, ни телу Мари.

Император вздохнул и вдруг спросил точно так же, как Барков:

— Скажите мне, княгиня, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга?

В голове чётким эхом раздался голос чиновника. Я повторила его слова, стараясь, чтобы они не звучали как вызубренный урок:

— Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и возможности общения с близкими. Практически он объявил меня душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу. Ведь Мишель числился на службе на хорошем счету.

Император посмотрел на меня ещё пристальнее. Я напряглась, ожидая вопросов о письмах, но, к моему удивлению, он не сказал о них ни слова.

— Мария Николаевна узнала, что князь Барятинский прибыл в Петербург, — сказал он вместо этого. — Думаю, в ближайшее время она пришлёт вам приглашение на музыкальный вечер или благотворительный приём. Вы желаете навестить герцогиню вместе с мужем, княгиня?