Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 26

Дуняша посторонилась, пропуская в комнату мужчин в одинаковых серых сюртуках. Они внесли мой саквояж, сундук с платьями, коробку со шляпками, следом — узлы с баулами, в которых были дорогие сердцу мелочи. Поставили всё у стены, поклонились и замерли.

— Вещи, какие прошли досмотр, — пояснила Дуняша. — Остальное позже, как проверят.

Она мельком взглянула на меня из-под опущенных ресниц, и я вдруг поняла, что эта женщина совсем не похожа на горничную.

Слишком умные глаза. Слишком аккуратные руки с розовыми ноготками, явно не привыкшие к тяжёлой работе. Та же «интересная бледность, пронзительные глаза и тонкие руки», что отличают светскую женщину от простой служанки. Маловероятно, что она хоть раз держала в этих нежных пальчиках тряпку или ночной горшок.

Это «глаза и уши». Приставлена следить за каждым моим словом, каждым жестом. С этого момента я должна помнить: всё, что я скажу, всё, что сделаю, будет доложено и, возможно, самому Бенкендорфу.

Девица тем временем окинула взглядом мужчин, задержавшихся у моей постели, и цыкнула на них:

— Чего глаза пялите, паразиты! Живо за водой ступайте!

Мужики, конечно, не могли от растрёпанной после сна женщины глаз отвести. Груня, заметив их взгляды, сжала у горла ворот ночной рубашки и бросилась в уборную, чуть не плача от смущения.

А я даже бровью не повела. Так и возлежала, как памятник самой себе, только укрылась до подбородка. Княгиня я аль не княгиня?

Мужчины ушли. Дуняша же не торопилась. Она заглянула в уборную, где Груня пыталась справиться с пуговицами на одежде, и елейным голоском приказала ей там заодно и прибрать. Сейчас, мол, лохань принесут и воду, банька бы, конечно, лучше, да не топлена ещё.

Под это сладкое воркование Груня наконец-то оделась, смотала косу и бросилась выполнять поручение. Я увидела, как она выскользнула из комнаты с помойным ведром.

Сама Дуняша и пальцем не шевельнула, однако пошла следом за ней. Я же, оставшись одна, продолжала лежать. Чувствовала, это ещё не конец.

И верно — вскоре вернулись лакеи, а с ними — часовой с ружьём. Один лакей занёс в купальню лохань, второй принёс пару вёдер кипятка.

— Милейший, — я высокомерно взглянула на часового, хотя сделать это лёжа оказалось непросто, — здесь очень холодно! Передайте мою просьбу истопнику пораньше разводить огонь!

Тот молча щёлкнул каблуками, из чего я сделала вывод — меня охраняют не солдаты, а как минимум младшие офицеры.

Лакеи вышли, вернулись служанки. Груня болтала без умолку — рассказывала новой знакомой, какое я люблю мыло, как провожу время и почему мой туалет занимает так много времени. Кажется, эта болтушка успела поведать Дуняше всё о нашем путешествии! Или кое-что всё же удержала? Ох!

— Груня! — окликнула я строгим тоном. — Приготовь чистую одежду и мыльные принадлежности побыстрее!

— Ваше сиятельство, вы так долго добрались до столицы! — сахарным голоском пропела Дуняша. — Наверняка нужно бельё перемыть, мыла прикупить да мелочей разных… Отпустите вашу горничную со мной по лавкам торговым пройтись?

Груня от моего окрика застыла, а после слов Дуняши уставилась на меня, как щенок на мамку: «Отпусти, княгинюшка!» — умолял её взгляд.

— Сначала завтрак, — я добавила в голос металлических ноток, — потом сядешь вещи перебирать. Я сама решу, что замены требует, чего и сколько купить.

На эти слова ни Груня, ни Дуняша возразить не смогли. Да и как возразить той, кто в своём праве?

Пока я вставала, принимала ванну и одевалась, «помощница» крутилась рядом, трогала баночки, коробочки и мою одежду, пытаясь вызвать меня на эмоции, а через них — на разговор. Я эти приёмчики знала и «не замечала» её вопросов, либо отвечала односложно.

Из всех моих немногочисленных платьев я выбрала самое строгое — тёмно-коричневое, из мягкой плотной шерсти, украшенное лишь скупым орнаментом в тон ткани. Волосы велела собрать в гладкий узел, без единого локона. Никаких украшений. Никаких духов.

Я должна выглядеть как женщина в беде, которой нечего скрывать.

Груня подала мне зеркальце. Оттуда на меня глянула бледная особа со скорбным выражением на лице. Тёмный цвет хорошо подчеркнул худобу и бледность и сделал кожу почти прозрачной.

Даже Дуняша, оценив мой облик, угомонилась и распорядилась принести наконец завтрак.

Готовили в «доме свидетелей» явно не для дворян. Мне подали мутную куриную лапшу, битки из жилистого мяса и разваренную кашу в качестве гарнира. На сладкое — пирожок с непонятными ягодами и слабенький чай.

Есть не хотелось совсем, кусок в горло не лез, но горячий суп согрел и вызвал прилив крови к щекам. Я попробовала кашу, ковырнула биток и отдала всё Груне, ограничившись чаем.

Дуняша еле дождалась, пока моя служанка доест в углу кашу с моими битками, вымоет руки и займётся перекладыванием вещей из сундука в шкаф.

Я была уверена, что багаж проверили много раз, но в глазах Дуняши билось самое настоящее любопытство. Польский костюм она встретила, едва не облизываясь:

— А что это у вас, госпожа?

— Карнавальный костюм, — ответила я ровно. — В Неаполе любят карнавалы, совсем как в Венеции.

Девица потускнела, но с не меньшим интересом разглядывала наряды купеческой дочки — парча, алтабас и прочие ткани изрядно пострадали от неаккуратной носки, солёной воды и дурной стирки, но всё ещё было видно, что рубашки, юбки и сарафаны пошиты очень хорошо и дорого.

— Тоже карнавальные костюмы? — блеснула тёмным глазом Дуняша.

— Скучала по Родине, — мой голос даже не дрогнул. — Вот и носила в Неаполе русские костюмы.

Конечно, девице такой ответ не понравился, тем более Груня вынула из сундука то самое роскошное платье, которое мне презентовала Леонилла.

У женщин, следящих за модой, глаз наметанный. Дуняша сразу поняла, что платье сшито по новейшей французской моде, которая наверняка до Петербурга еле-еле добралась, и уставилась на него как змея на мышонка. Видно было, как ей хочется коснуться дорогого шёлкового бархата, пробежаться пальцами по роскошным блондам, измерить пальцами ширину оборок и лент.

— Груня, положи пока платье на кресло, — скомандовала я, вставая, — и пойдём со мной, поможешь!

Я увлекла свою служанку в уборную и там велела ей ковшом лить воду мне на руки. А пока она гремела тазами в поисках ковша, строго отчитала эту дуру.

— Не смей с Дуняшей болтать! Про дорогу и пана ничего не рассказывай! Хоть слово ей ляпнешь — прикажу язык урезать и в Сибирь сослать! Поняла? Не хватало из-за тебя на плаху угодить!

Последнее я, конечно, добавила в сердцах, очень уж надоело следить за каждым словом бестолковой служанки.

Груня побледнела, а я дополнила свою речь жёстким взглядом:

— Всё ли поняла? Вспоминай, чего наболтать успела, пока с этой девкой вдвоём шаталась!

Тут я поняла, что слегка переборщила — перепуганная служанка собралась кидаться мне в ноги, что в условиях тесной туалетной комнаты могло стать проблемой. Поэтому я больно дёрнула её за ухо, приводя в чувство, и напомнила:

— Молчание — золото, знаешь?! Держи рот на замке и трижды подумай, прежде чем его открыть! А теперь пошли смотреть, чего докупить надо!

Когда мы вернулись, лицо у Дуняши было сложное.

С одной стороны, она удовлетворила свой интерес к модной вещичке, хотя на первый взгляд и казалось, что платье лежало так, как его оставили. А с другой — девица поняла, что в уборную мы отлучались не зря.

Побледневшая Груня теперь избегала встречаться с ней взглядом. Поджав губы и молча сопя, моя служанка уселась в углу, где принялась перетряхивать вещи из сундука.

Да и сама Дуняша перестала стрекотать, как сорока. Только глазами, как прежде, зырк-зырк.

Я же взяла графитовый карандашик, маленькую книжечку, похожую на карне, и принялась записывать, проговаривая вслух:

— Сорочки нижние — полдюжины, нижние юбки тонкие — полдюжины, стёганые... две, пожалуй, нужны. Шлафрок утеплённый, чулки, перчатки...