Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 27

Обновлять нужно было почти всё, даже купленные Станиславом гребни за время пути изрядно изнашивались и лишились нескольких зубцов.

Составив список, я полезла в кошелёк и выдала Груне один из тех пиастров, что остались ещё с Неаполя. В пути тратить их было особо негде: во время остановок по морю обычно расплачивался Станислав, а по дороге в Петербург — барон Геккель.

— Монету поменяешь в банке на серебро, — напутствовала я всё тем же командирским тоном, — и купишь мне что нужно в лавке готового платья. Языком там меньше трепли. Будут спрашивать для кого — имени не называй, поняла? Скажешь просто «хозяйка приказала». Ещё возьми лимонов, орехов, изюма и кураги. Брусники мочёной и клюквы...

Обе девицы вытаращили глаза, но я не стала им объяснять, что опасаюсь цинги. По-хорошему надо бы ещё и рыбы взять, пожирнее, чтобы компенсировать отсутствие солнца, но хранить её негде, так что хватит и того, что я заказала.

Груня как раз заканчивала разбирать последний узел, когда Дуняша вдруг сообщила:

— Я служанку вашу сама в банк отведу, прослежу, чтобы её там не обманули. А к вам, госпожа, гости заглянут.

Я замерла, ощутив в груди холодок.

«Гости»?

Но переспрашивать не стала, сделала вид, что вообще её не услышала, и продолжила составление списка.

— Ещё, пожалуй, чаю, Груня, возьми, а то здесь не чай, а сено запаренное, — произнесла я сухим тоном, мысленно похвалила себя за выдержку и вручила служанке бумажный лист.

Вскоре обе девицы ушли, а я осталась один на один с полным чайником и надкусанным пирожком.

Дверь Дуняша на замок не закрыла, однако я успела заметить застывшую в коридоре фигуру охранника и потому даже не дёрнулась с места. Наполнила себе чаю, сделала глоток и замерла в кресле, прислушиваясь к тому, что творится вокруг.

А вокруг была тишина. Глубокая, давящая. Казалось, дом вымер.

Желая избавиться от гнетущего чувства, я отломила кусочек пирожка, сунула в рот и стала жевать, запивая остывшим чаем. Но внезапно услышала тихий звук.

Я замерла, прислушиваясь.

Вскоре поняла, что это шаги. Кто-то поднимался по лестнице, и это был не один человек, а двое как минимум. Поступь уверенная, твёрдая. Она приближалась к дверям моей комнаты. Значит, это за мной.

Я отставила чашку и поднялась.

Люди за дверью обменялись короткими фразами. Голоса были мужскими, значит, я не ошиблась. Это те самые «гости», о которых предупредила Дуняша.

Нервным жестом я поправила платье, одёрнула рукава, провела ладонью по волосам — гладко, ни одной выбившейся пряди. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Дверь открылась без стука.

На пороге застыли двое. Оба в штатском — сюртуки тёмные, добротные, без украшений и знаков отличий. Однако выправка у них была такая, что сомнений не оставалось: военные.

Старший, с аккуратно подстриженными усами и холодным взглядом, держал в руках сложенный лист бумаги.

— Коллежский асессор Строганов, — произнёс он сухо. — А это мой помощник, титулярный советник Мерцалов.

Человек за его спиной коротко кивнул. Лицо у него было молодое, но такое же непроницаемое, как у старшего.

Строганов убрал бумагу во внутренний карман сюртука и добавил тем же ровным, не терпящим возражений тоном:

— По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Никаких «пожалуйста». Никаких объяснений. Просто факт: я должна идти с ними, и отказы не принимаются.

Накинув приготовленный Груней плащ, взяв перчатки и сумочку, я вышла из комнаты.

Во дворе стояла карета. Такая же тёмная, без гербов и опознавательных знаков, как и та, что привезла меня сюда. Таких сотни на улицах. Занавески на окнах были плотно задёрнуты.

Строганов сел со мной, Мерцалов присоединился к кучеру. Колёса застучали по булыжнику.

Поначалу я пыталась считать повороты, даже представила карту. Но быстро бросила это гиблое дело. А мой спутник всю дорогу молчал. Сидел неподвижно, как статуя, даже его дыхания не было слышно.

Наконец, спустя час, не меньше, карета остановилась.

Когда распахнулась дверца, свет ударил прямо в глаза. После темноты экипажа он показался мне ослепительным.

— Выходите.

Я шагнула наружу, щурясь.

Мы стояли в небольшом мощёном дворе, окружённом высокими стенами. Прямо предо мной возвышалось трёхэтажное здание из жёлтого камня, с белыми колоннами по фасаду и высокой аркой в центре. Над аркой — балкон с чугунной решёткой, над балконом — знакомый двуглавый орёл.

Я узнала это место. Его знал в Петербурге каждый.

Набережная Мойки, дом номер двенадцать. Главное здание Третьего отделения.

Меня взяли под локти с двух сторон и повели к подъезду. Дверь открылась без скрипа — массивная, дубовая, но на хорошо смазанных петлях.

Внутри было тихо.

Очень тихо, как в церкви или в больнице. Высокие потолки, мраморные полы, стены, обшитые тёмным деревом. На полу — дорогие ковры, глушащие шаги. В углах — высокие зеркала в позолоченных рамах, отражающие тусклый свет газовых рожков.

А запах… запах такой же казённый, как в том пансионе, только здесь он казался гуще, насыщеннее. Здесь им пропиталось всё, от пола до потолка.

И почему-то от этого запаха мне стало страшно.

— Сюда.

Голос Строганова выдернул меня из оцепенения. Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дуба. Слева на стене была табличка с выгравированной надписью. Я успела прочитать только первые два слова: «Статский советник…» — и букву «Б». Дальше взгляд не пошёл, замер на этой букве, а сердце дрогнуло — неужели я сейчас увижу самого Бенкендорфа?

Строганов дважды стукнул в дверь костяшками — коротко, по-деловому. Изнутри донёсся глухой голос, слов я не разобрала, но тон был спокойным, разрешающим. Строганов приоткрыл дверь и вошёл внутрь, оставив меня стоять в коридоре под присмотром Мерцалова.

До меня донеслись обрывки фраз: «...доставлена...», «...согласно распоряжению...», потом шаги, и Строганов появился снова.

— Входите, ваше сиятельство.

Я шагнула через порог.

Кабинет был большим, но не парадным — рабочим. Тяжёлые шторы на окнах, приглушающие свет. Стены, обитые тёмно-зелёным сукном. Высокие книжные шкафы, битком набитые папками с делами. Огромный письменный стол, заваленный бумагами, и второй, поменьше, у стены — для секретаря. Пахло табаком, кожей и старыми документами. Очень мужской запах. Очень казённый.

За большим столом, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел человек.

Я ожидала увидеть Бенкендорфа — сухого, надменного, с холодными глазами, такого, как на портретах. Но меня встретил мужчина лет сорока пяти, с мягкими, почти отечными чертами лица, рыхловатый, в расстёгнутом сюртуке. Он поднялся, грузно, с кряхтением, коротко поклонился и представился:

— Статский советник Барков. Симеон Петрович.

— Княгиня Барятинская, Мария Ивановна, — ответила я, и тело само присело в аккуратном книксене.

— Устраивайтесь, княгиня, — Барков пододвинул мне стул с плоской кожаной подушкой.

Он разглядывал меня с равнодушным любопытством человека, знакомого со мной лишь по бумагам.

Я села, стараясь держать спину прямо. Руки положила на колени, сцепив пальцы, чтобы не дрожали. Барков отошёл в угол, щёлкнул кремнем, разжигая спиртовку, и спросил:

— Чай будете?

Я растерялась. Чай? Здесь? Сейчас?

— Не бойтесь, не отравлю. Сам пить буду, — усмехнулся он, заметив моё замешательство.

Пока Барков возился, зажигая фитиль и ставя воду, я успела рассмотреть его получше. Сюртук дорогой, но мятый. Воротник рубашки несвежий. Под глазами мешки — не от пьянства, от недосыпа.

Он неторопливо заварил чай, налил два стакана в тяжёлых серебряных подстаканниках, витиевато извинился, что чашек в «мужском» заведении не держат.

— Чай не английский, — предупредил, ставя передо мной стакан и тарелку с баранками. — Казённый. Но крепкий.

— Спасибо, не откажусь, — отозвалась я, принимая стакан.