Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 25

Внутри всколыхнулась паника.

Меня везут не к Бенкендорфу. А в... Петропавловскую крепость?!

Подавив желание вскочить и отдёрнуть занавески, я с силой стиснула руки. Буквально заставила себя сидеть смирно.

«Ничего, Маша, прорвёмся», — мелькнула нервная мысль.

Я ведь выжила в Неаполе. Сбежала из Афин. Спасла Станислава от смерти. И в Петропавловке выживу.

Главное, отыскать брата Александра. А он поможет и от Бенкендорфа уйти, и Барятинскому на зуб не попасть. И помнить, что Станислав обещал вернуться за мной...

Но как я ни убеждала себя, что справлюсь, страх нарастал.

Вскоре колёса застучали по камню громче, с эхом. Карета в очередной раз свернула, и звук изменился — мы въехали во двор. Ещё немного — и остановились.

Раздался скрип, затем глухой стук. Это за нами закрылись ворота.

— Прибыли, ваше сиятельство, — подтвердил мои подозрения Геккель.

Он открыл дверцу и вышел. Я, холодея, выглянула наружу.

Мы стояли в небольшом мощёном дворике, окружённом чугунной оградой с фонарями по углам.

В центре двора, в сгущающихся сумерках, высился трёхэтажный дом из серого камня, с высокими окнами и гранитными ступенями. Его фасад был украшен колоннами и лепниной — почти как дворец. Над парадной дверью горел фонарь, освещая начищенную медную ручку.

Я скользнула взглядом по дому и растерялась.

А где же тюрьма? Я ведь уже приготовилась к камере!

— Иван Никитич, рад вас видеть, — Геккель обратился к кому-то, стоявшему в тени.

— По распоряжению генерала Бенкендорфа должна быть приготовлена комната в секретном доме для дамы.

— Лев Иванович, — ответил сиплый, прокуренный голос, — всё готово. Но сами понимаете, карета туда не пройдёт...

Барон заглянул в карету и скомандовал Груне:

— Подаи вуаль хозяйке!

Служанка моя встрепенулась и вынула из саквояжа приготовленную заранее густую вуаль. Закрепила её булавками на шляпке, сверху я уже сама накинула капюшон плаща, посильнее запахнув его полы.

Барон взглянул одобрительно и предложил руку. Я вышла из кареты, оглянулась по сторонам и заметила вдалеке, за двором, знакомый шпиль с ангелом на верхушке.

Значит, до Петропавловской крепости мы не доехали. Пока.

Меня быстро провели через двор, потом по высокой лестнице на второй этаж и по пустым коридорам.

Здесь было тихо. Очень тихо. Ни одна дверь не открылась, пока мы шли, ни один голос не прозвучал. Дом будто вымер. Только наши шаги отдавались от стен.

Но здесь хотя бы горели тусклые газовые рожки, а воздух пах чистотой и паркетным воском.

Геккель шёл первым. Я — за ним, с замирающим сердцем. Груня семенила сзади, прижав к груди саквояж.

— Сюда, — барон остановился у высокой двери из тёмного дерева.

Он открыл её ключом, который взял у Никитича, и пропустил меня вперёд.

Я шагнула через порог будто в воду.

К моему изумлению, комната оказалась большой, даже просторной, с высокими потолками и двумя окнами, выходящими во двор. Мебель выглядела добротной: тёмный гарнитур, массивный стол, платяной шкаф и широкая кровать с горой подушек. На стенах — дорогие обои, на полу — паркет, прикрытый ковром. В углу — узкая, слившаяся со стенами дверь. Надеюсь, что там санузел.

Я смотрела на всё это и не могла поверить.

— Устраивайтесь, сударыня, — сказал барон, изображая любезность. — Ваши вещи скоро доставят. Еду будут приносить три раза в день. Прогулки — во внутреннем дворе, по расписанию.

Я потрясённо глянула на него:

— То есть это всё же… всё же тюрьма?

Он посмотрел на меня поверх очков. В водянистых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Это, ваше сиятельство, особый пансион Третьего отделения. Для исключительно важных свидетелей, которым требуются… особые условия содержания.

«Свидетелей»…

Слава Богу, что не подозреваемых или обвиняемых. Хотя расслабляться не стоит.

Слава Богу, что не подозреваемых или обвиняемых. Хотя расслабляться не стоит.

Отметив, как изменилось моё лицо, барон удовлетворённо поклонился и вышел. Дверь закрылась. Я услышала, как щёлкнул замок. Снаружи.

Интересно...

Я подёргала ручку двери — закрыто. Проверила окна — тоже. Бросила взгляд во двор. Там маячила фигура в шинели. Часовой.

Значит, это всё же тюрьма. Просто немного комфортнее, чем обычно.

Вздохнув, я отошла от окна и тяжело осела на край кровати. Сил не осталось даже на то, чтобы снять плащ и вуаль.

Груня замерла передо мной, по-прежнему держа саквояж.

— Княгинюшка... это что ж такое? — прошептала она, глядя по сторонам круглыми от страха глазами.

— Это, Груня, — выдохнула я устало, — наша новая жизнь.

Несмотря на добротность мебели и внешнюю свежесть белья, мне всё равно чудился на всём некоторый налёт не то сырости, не то казённого запаха.

Пока Груня разбирала саквояж, я поднялась, распахнула шкаф и приуныла. Там не было ничего, кроме чёрного плаща огромного размера с глубоким капюшоном. Ещё маска, перчатки и муфта — прятать руки в холодную погоду. Видимо, это стандартный набор для прогулки свидетелей.

— Груня, надо бы на ночь устраиваться, — вздохнула я, — только где тебя положим?

Она обследовала наше новое жилище, заглянула за шкаф, под кровать — и вытащила на свет божий что-то вроде раскладушки, обтянутой парусиной.

— Так вот, княгинюшка, — потрясла она своей находкой, — койка солдатская. Ой, смотрите, и одеяло тут есть, колючее, но с простынкой ничего будет, подушка тощая, да я не балованная. А ко сну я вас сейчас приготовлю!

Я в немом восторге смотрела на Груню, пока та быстро раскладывала передо мной те мелочи, которые мы использовали на каждом ночлеге: ночная рубашка, гребень и лента для волос, мыло, толчёный мел для зубов, чистые тряпочки и даже маленький мешочек с изюмом!

От радости я готова была броситься ей на шею.

За узкой дверцей и правда оказалась уборная. Там же нашёлся кувшин с водой, которой хватило, чтобы умыться, почистить зубы и протереть тело с дороги. Потом Груня максимально быстро и аккуратно распустила мне высокую причёску и взялась за гребень.

Уход за волосами превратился для меня в ритуал, отодвигающий дневные заботы. Груня что-то напевала негромко, и я почти задремала в кресле, позабыв о своих тревогах. Однако, перебравшись в кровать, свернулась клубком и жалобно потянула носом.

Навалилось невыносимое одиночество. Высокий потолок давил, зашторенные окна казались бойницами, а запах — казённый запах щёлока от простыней — добил меня окончательно.

Пользуясь тем, что Груня ушла в туалетную комнату привести себя в порядок перед сном, я завыла в подушку.

Этот сдавленный звук, перемежаемый глухими рыданиями, был слишком громким в давящей тишине. Мне казалось, что его слышно даже за стенами. Но я ничего не могла с собой поделать, только всхлипывать и сотрясаться от плача, пока, обессиленная, не уснула, даже не утерев слёз.

Утром меня разбудил металлический скрежет. Это в замке повернулся ключ.

Груня вскочила первой, накинула на голову платок и обернулась к двери. Я осталась лежать, чувствуя, что воздух за пределами одеяла холодный и сырой.

Дверь открылась. Вошла женщина — молодая, лет двадцати пяти, в длинном тёмном платье и аккуратном белом переднике. Волосы гладко зачёсаны, убраны под строгий чепец с узкой полоской кружева по краю. Глаза скромно потуплены, руки сложены перед собой.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Меня зовут Дуняша. Я приставлена к вам для услуг. Сейчас завтрак принесут и вещи ваши.

Я приподняла голову, потёрла лицо. Поначалу хотела ответить вежливо, попросить помочь с утренними процедурами. Но что-то внутри меня вдруг разогнулось, и голос прозвучал сухо и строго, почти как у Анны Гавриловны, когда та говорила о любовнице моего мужа:

— Подавай горячей воды для умывания, чистое полотенце и завтрак. И вещи мои когда вернут? Вчера барон Геккель обещал, что сразу после досмотра.