Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 24

Вздрогнув, я отставила недопитую чашку и поднялась. Путешествие продолжалось...

В тот день мы больше не останавливались до самого вечера. Под конец я уже перестала различать, где заканчивается карета и начинается моё собственное тело — кажется, мы с экипажем стали одним целым, и это целое нещадно трясло и ломало на каждой кочке.

Когда стемнело, карета остановилась. За окном в сгущающихся сумерках я различила несколько домов, церквушку с крошечной колокольней и грязную площадь с колодцем посредине.

Обычный уездный город, каких тысячи на российских дорогах.

На этот раз ко мне подошёл сам Геккель.

— Дальше ехать не будем, ваше сиятельство. Лошади устали, да и дорога впереди, говорят, размыта. Заночуем здесь.

Он не спрашивал. Просто ставил в известность.

— Где? — поинтересовалась я, выходя из кареты.

— На постоялом дворе. Комнаты приличные, я уже распорядился.

«Приличные». Интересно, что он считает приличным?

Дом оказался двухэтажным, каменным внизу и деревянным наверху. Крыльцо скрипело, но было тщательно выметено. Внутри тоже оказалось довольно чисто, от обитых деревом стен и лестницы исходил тонкий запах сосны и воска.

Хозяин, толстый мужик в трещащем по швам сюртуке, кланялся и суетился. Геккель переговорил с ним, сунул монету, и нас повели наверх.

Комната, которая мне досталась, конечно, не шла ни в какое сравнение с афинским пансионом, куда нас со Станиславом поселил король Оттон. Но я была рада и этому, потому что валилась с ног.

Чисто выбеленные стены, широкая кровать с горой подушек, стол, покрытый вышитой скатертью, даже комод с треснувшим зеркалом. На окнах — ситцевые занавески, на полу — половики. Лучше, чем спать на лавке в трактире или в карете.

Груня, увидев кровать, чуть не всплакнула от облегчения. Схватила саквояж, принялась раскладывать вещи, бормоча что-то про усталость и «слава тебе Господи».

Я подошла к окну.

Дёрнула раму. Заперто.

Попробовала открыть задвижку, но та не поддалась. Присмотрелась: забито наглухо и, похоже, давно.

Не то чтобы я собиралась лезть в окно второго этажа, но сам факт...

— Княгинюшка, — прошептала Груня, делая большие глаза, — там кто-то есть!

Она указала на дверь. Я прислушалась. Из коридора и правда доносились шаги. Мерные, неторопливые. Туда-сюда. Туда-сюда. Часовой. Даже ночью меня не оставят в покое.

— Не обращай внимания, — отмахнулась я с напускной небрежностью, хотя внутри всё сжималось. — Это для нашей же безопасности. Лучше помоги ко сну подготовиться, устала я больно.

Мне даже удалось вымучить улыбку. И Груня, похоже, поверила, что не о чем переживать. Повеселела, хотя сама была бледной от усталости. Быстро избавила меня от дорожного платья, накинула на плечи капот и разобрала причёску.

Вскоре она уснула, пристроившись на лавке у стены. Я лежала в кровати, слушала её тихое сопение, доносящиеся из коридора шаги, царапанье ветки по стеклу за окном — и тоже изо всех сил старалась уснуть.

Но сон будто проклял меня.

Уставшая до беспамятства, я снова и снова закрывала глаза — а они открывались. Взгляд, как заколдованный, упирался в потолок. Я разглядывала трещины на штукатурке, чуть подсвеченные уличным фонарём, а мысли скакали по кругу, как дикие лошади.

Это был только первый день по суху на пути в Петербург. А сколько их ещё предстояло?

Я боялась думать об этом. Как и о том, где сейчас и что делает Станислав...

Понаначалу я ещё старалась вести учёт времени. Но бросила это гиблое дело где-то после пятой и шестой ночёвки, а потом и вовсе перестала различать, какой сейчас день недели, и просто плыла по течению, подчиняясь чужой воле и дребезжащей карете.

Путешествие из Севастополя в Петербург запомнилось мне дикой тряской, грязью, пылью, насекомыми и практически несъедобной пищей в трактирах.

С точки зрения барона Геккеля я просто капризничала. Отказывалась на стоянках есть грубые жирные щи с кусками варёного сала или кашу из грязной миски. Обязательно обнюхивала каждое блюдо, проверяя его на свежесть, и заставляла Груню кипятить воду, прежде чем налить мне во флягу или в чашку.

Здесь, в южных губерниях, уже приближалось лето, а зима была недостаточно холодной, так что торговцы спешно распродавали остатки мяса «второй свежести», «уснувшую» рыбу или прошлогодние вялые овощи. Я питалась сухофруктами, которые Груня тщательно промывала и размачивала, орехами и сухими бисквитами, которые мне удалось купить по случаю в какой-то лавке.

Такая диета давала достаточно сил, чтобы не падать в обморок, но я была слишком слаба, чтобы возмущаться, пытаться сбежать или строить козни.

Геккель появлялся редко. В основном мною занимался поручик Соколов. Вёл он себя безукоризненно вежливо, но отстранённо. Приносил еду, сопровождал на коротких остановках, каждый вечер проверял, заперта ли дверь моей комнаты.

Я привыкла к нему. Почти как к мебели.

Груня тоже привыкла — перестала вздрагивать при каждом стуке, даже начала иногда перебрасываться с ним парой слов.

Как-то раз он спросил её, не хочет ли она тёплого молока на ночь. Моя служанка покраснела, засмущалась, но молока отказываться не стала.

Я смотрела на это и думала: вот так и ломают людей. Не грубостью, не угрозами, а заботой. Вежливой, ненавязчивой, но неотступной. Груня уже почти забыла, что он наш надсмотрщик и конвоир. Для неё он стал просто «добрым господином офицером».

А я не могла забыть. Не могла позволить себе расслабиться. И всегда держалась настороже.

В один из вечеров, когда мне уже казалось, что этому путешествию не будет конца и мы до утра не остановимся на ночёвку, воздух вдруг стал другим. Я не сразу это заметила. А заметив, вдохнула его полной грудью и почувствовала, как сердце застучало быстрее.

Сырость, тяжесть — вот чем несло с улицы.

К уже привычным запахам полей и перелесков добавились новые нотки, которые с каждой пройденной верстой становились только сильнее. Дым печных труб, мокрый камень, застоявшаяся речная вода...

Пока я гадала, что может так пахнуть, и боялась озвучить ответ, карета остановилась и к нам присоединился сам Геккель.

— Ваше сиятельство, — он коротко кивнул, — вынужден вас потеснить. Через час будем в Петербурге. Прошу отодвинуться от окна.

В Петербурге? Уже?!

Меня охватило смятение. Столько времени проведя в дороге и мечтая о её конце, я вдруг поняла, что совсем не готова! Не готова к тому, что поездка закончится и начнётся новый этап, может быть, хуже всех предыдущих!

От окна я почти отпрянула, испугавшись собственных мыслей. Геккель тут же задёрнул занавески, проверил, плотно ли они закрыты, сел напротив нас с Груней и только тогда постучал в потолок кучеру.

Карета тронулась, а я обнаружила, что сижу, вцепившись в скамью, и не знаю, куда спрятать взгляд, лишь бы не замечать этого щуплого и одновременно пугающего человека перед собой.

— Княгинюшка, — прошептала Груня чуть слышно, — а чего это он?..

— Тише, — сказала я. — Так надо.

Я сама не знала, зачем это надо. Но Геккель не делал ничего просто так.

В Петербург мы въехали на закате.

Когда карета покатилась по мостовой, я начала считать толчки колёс и пыталась по звуку угадать, где мы едем. Булыжник — значит, улица. Более гладкая дорога — может, набережная. Глухой стук — мост.

nonce:b1908564-ba99-4596-b659-0a9c0c38b8ad

Мост.

Я дёрнулась к окну, но опомнилась и замерла, прислушиваясь. Стук повторился, потом ещё. Мы ехали по мосту. Длинному.

— Наплавной мост, сударыня, — отозвался на моё движение Геккель, — пересекаем Неву.

В горле образовался комок.

Третье отделение располагалось на Большой Морской, рядом с Зимним дворцом. Чтобы туда попасть, реку пересекать не надо. Но раз мы едем по наплавному мосту, то...

Если не ошибаюсь, один такой был напротив дворца и вёл на Васильевский остров, а вот второй...